Камбэк - Лили Чу

Машина замедляет ход, и я пригибаюсь, когда открывается дверь. Джихун запрыгивает на сиденье рядом со мной со стаканом в руке.

– Юниу подумала, что более реалистично выйти с напитком, – говорит он, перехватывая мой удивленный взгляд. – Думаю, мы в безопасности. Ты кого-нибудь видела?

– Нет, но лучше спроси Ена.

Джихун наклоняется к водителю и ведет долгую дискуссию, после чего поворачивается ко мне и говорит:

– Он не видел.

Это как в тех фильмах с субтитрами, где шесть минут диалога переводятся как хорошая идея.

– Что теперь? – Я выглядываю из окна машины в поисках других фотографов.

– Если ты не возражаешь, Ен сначала подвезет меня на тренировку. Кто бы ни последовал за нами, они будут ждать там, пока я не выйду поздно вечером. А после он сможет отвезти тебя в отель.

Кто бы ни последовал за нами. Я только киваю.

– Хорошо, но я имела в виду нас. Что теперь будет с нами?

– Ах. – Он целует мою руку. – Мы будем двигаться день за днем. Никакого плана.

Я изо всех сил стараюсь улыбнуться, но мысль об отсутствии плана заставляет меня нервничать. Джихун стоит моих усилий жить сердцем, но я не знаю, как. У меня уже много лет нет практики. Может, десятки лет.

– Нам нужно поговорить. – Я опять за свое. – О том, как это будет работать. Нужна логистика.

– Это первое, что мы сделаем, как только пройдет наш специальный концерт, – обещает он. – Я с нетерпением жду глубокой и искренней дискуссии.

– Ах да. – Я надеюсь, что мои глаза не похожи на глаза эмоционально недоразвитого оленя в свете фар чересчур эмпатичного грузовика, но Джихун берет меня за руку.

– Это будет легко, – успокаивает он. – Если ты будешь честна со мной и с самой собой.

– Пока это не помогает.

Телефон Джихуна вибрирует на сиденье от количества входящих сообщений. Он просто отключает трубку – самое мудрое решение для современного мужчины, – прежде чем ненадолго прижаться лбом к моему лбу.

– Извини, Ари, – в его голосе звучит сожаление. – Такая жизнь душит. По крайней мере, когда я занят, то не думаю об этом. Работа служит оправданием.

Работа служит оправданием. У Джихуна удивительная способность выражать мысли, которые подспудно крутятся в моем собственном сознании. Когда я излишне усердствую в офисе или корплю над документами в неурочные часы, мне не приходит в голову подумать о том, как чертовски бесполезно я трачу время, отведенное мне на этой планете.

Здесь покоится Ариадна Хуэй.

Она строчила докладные записки, которые никто не читал.

Теперь ее нет с нами.

Погруженная в раздумья, я наблюдаю за ночным городом, проплывающим за окнами машины. Джихун рядом со мной, его ладонь накрывает мою руку. Он тихо напевает себе под нос, и фрагменты песен поначалу кажутся знакомыми, но вскоре переплетаются, превращаясь в новые мелодии, которые кружат в голове. Я думаю о прохладной воде, омывающей мою кожу, и о жарком дыхании солнца, когда оно пробивается сквозь густое, влажное марево летнего дня. Напев снова меняется, и теперь звучит печально, наполняя меня тоской по далеким местам, где я никогда не бывала. Каукокайпуу, как называют ее финны. Я записываю это слово на первой странице каждого нового путевого блокнота.

Я не осознаю, что испустила протяжный вздох, пока Джихун не окликает меня по имени:

– Ари?

– Да? – Глазам больно. Я так напряженно вглядывалась в окно, не обращая внимания на то, что рядом со мной.

– Скажи мне, что тебя беспокоит. – Он ерзает на сиденье. – Это из-за меня?

– Нет. – Я переплетаю наши пальцы и откидываю голову на спинку сиденья, чтобы смотреть через люк на крыше. – Просто ты сказал, что работа служит оправданием.

– Да, сказал.

– Работа была моей жизнью, сколько я себя помню, – говорю я далекому небу. – Сначала школа, университет, потом офис. Мои родители ожидали от меня сверхъестественного результата. Ты знаешь, Фиби бросила учебу и, по сути, кочевница. Отец сходит с ума, когда видит, как она тратит свою жизнь впустую.

– И все же ты как будто завидуешь ей.

– Я не знаю, была юриспруденция моей целью или папиной. Фиби делала то, что хотела она, а я увязла в том, чего хотел для меня отец, – я говорю громче, чем следовало бы, и резко замолкаю, потрясенная, когда слышу эти слова и сочащуюся из них злость.

– Тогда, Ари, сделай другой выбор. Как это сделала твоя сестра.

Я свирепо смотрю на него. Легко говорить, когда не тебе придется выслушивать гневную отповедь.

– Выбор, который станет для них ударом и разочарованием, как это было с Фиби? Я всегда была примерной дочерью.

– Они ведь пережили уход твоей сестры из школы.

– Конечно, но они не были счастливы. – Я корчу гримасу. – Я больше не хочу говорить об этом.

Он улыбается и смотрит на меня.

– Я буду рядом, когда ты это сделаешь. – Мои волосы перекинуты через плечо, и он пропускает прядь сквозь пальцы, ловко завязывает ее в свободный узел и распускает обратно. – Это первый раз, когда я не испытываю восторга от камбэка, – задумчиво говорит он. – Раньше я нервничал и безумно уставал, но меня вдохновляло то, что фанаты услышат нашу работу.

– Почему сейчас иначе?

– Когда я был с тобой в Торонто, у меня не было никаких ожиданий от себя. Я мог делать все, что хотел, и никто не суетился вокруг меня, не проверял, где нахожусь или во что одет. Никто не наблюдал за мной. У меня было время и пространство, чтобы подумать и помечтать.

Хотя я постепенно свыкаюсь с мыслью, что жизнь селебрити мирового масштаба – отнюдь не праздник каждый день, меня так и подмывает заметить, что миллионеру с кучей персонала, на который можно переложить все рутинные заботы, как-то неловко сочувствовать. С другой стороны, трагедией не назовешь и участь юриста с любящей семьей и друзьями, сногсшибательными бонусами и пенсионным планом. У меня есть все, что положено для счастья; как и у Джихуна. И все же мы оба жаждем большего, эгоистично требуем прибавки, которая делает жизнь стоящей того, чтобы ее прожить, а не повторять изо дня в день одно и то же.

– О чем ты мечтал? – спрашиваю я.

– О невозможном. Ты ведь знаешь, что я пишу некоторые из наших песен. – Он потирает предплечья. – Люди находят их веселыми, легкими и счастливыми. Но я хочу расти и пробовать в разных направлениях.

– Так за чем же дело стало?

Его улыбка сардоническая.

– Компания предпочитает оставить все как есть.