Сны деревни Динчжуан - Янь Лянькэ

Продажа гробов населению – благое дело, покосился на него отец. Исключительно благое дело.

Дед спрашивает: а выручка с этих гробов тебе в карман легла или дальше пошла?

Отец рассмеялся: если бы вся выручка мне в карман легла, я бы уже полгорода скупил.

А выручка от загробных свадеб тебе в карман идет или дальше, не унимался дед.

Отец стер с лица улыбку и повторил: я получаю деньги за свою работу, доброе дело людям делаю.

И оба замолчали. Вечер сменился ночью, со двора в дом рвался иссиня-черный ночной воздух с запахом наступающего дождя. Дед подошел к двери и запрокинул голову – сквозь крону гинкго виднелась густая россыпь звезд, и дед понял, что на небе по-прежнему ни облачка, что завтра снова будет жара, а запах наступающего дождя исходит от полночного гинкго. Дед понял, что пора спать, и пошел за отцом к южному дому устраиваться на ночлег. В южном доме дед не заметил ничего особенного: вся мебель и кровать были исполнены в том же старинном стиле, но когда дед уже собрался ложиться, отец вдруг обратился к нему с вопросом.

Отец, сказал ему мой отец, ты ведь не станешь душить меня, как в прошлом году?

Дед не ожидал, что отец вдруг задаст такой вопрос, опешил, не зная, что отвечать. Руки его застыли в воздухе, расстегивая пуговицу, а щеки залило краской.

Заметив его смущение, отец улыбнулся и сказал: пообещай, что не будешь меня душить, и я отведу тебя в свою спальню, устрою тебя там переночевать, так сказать, исполню свой сыновний долг. С этими словами отец прошел мимо деда к дальней стене и открыл потайную дверь. Дверь открывалась секретным замком, спрятанным позади огромного свитка с изображением Цайшэня, бога богатства. Линии на этом свитке были подобны текущей воде, а сам свиток висел ровно посередине стены, и когда дверь открылась, оказалось, что свиток заслоняет половину проема. Открыв дверь, отец щелкнул выключателем, и в потайной комнате в тот же миг стало светло как днем, светло, как на городском проспекте. И в ярком электрическом свете дед будто во сне увидел, что вся комната с пола до потолка забита деньгами. Первым делом отец подошел к столу, на котором громоздились какие-то стопки, укрытые белой простыней, сдернул простыню, и дед увидел, что вся столешница занята аккуратными пачками стоюаневых купюр: перетянутые красными резинками пачки по десять тысяч юаней собирались в стопки по сто тысяч, а десять стопок составляли целую связку – миллион юаней, и каждая такая связка была обхвачена красными шелковыми лентами, затянутыми в красивый бант. Все купюры в стопках, пачках и связках были новые, с едким запахом краски, и ленточки тоже новые, красные до ряби в глазах. Купюры переливались алым, зеленым, желтым и оранжевым, и деду померещилось даже, что это не деньги лежат на столе, а стопки сухих цветов из гербария. Дед не понимал, почему отец не припрятал эти деньги, а вывалил на стол, хотел было спросить, но тут отец выдвинул ящик стола, и дед увидел, что он тоже доверху забит деньгами. Отец открыл прикроватную тумбочку, распахнул сундук – и в тумбочке, и в сундуке лежали целые тюки денег. Деньги были и под кроватью, и под столом, и в двух сундуках у изголовья, и в картонных коробках, и в холщовом мешке у двери, и под матрасом, на котором спал мой отец, – денежные стопки громоздились повсюду, будто кирпичи. И пол был покрыт деньгами, словно каменной плиткой. И комната напоминала денежную гору, денежное море, она ярко сверкала и переливалась всеми цветами радуги, а от едкого запаха краски с новеньких купюр было трудно дышать. Деньги в ящиках и в сундуках были проложены нафталиновыми шариками от вредителей и пакетиками с противогнилостным средством – густой белый запах этого средства острыми шипами вонзался в ноздри. Еще в комнате пахло прелой постелью, давно не видевшей солнца, и известкой, которой посыпали пол, чтобы он не сырел. Запахи смешивались друг с другом, цвета наскакивали друг на друга, и у деда рябило в глазах, щипало в носу, как будто он стоял в ночи у котлована с болотным газом. А отец мой давно привык и к резким запахам, и к пестрым цветам, он разглядывал денежные стопки, как в детстве, проголодавшись, разглядывал решетку с пампушками. Деду же будто сдавило горло, он стоял посреди потайной комнаты и едва дышал. Наконец глубоко вдохнул через нос, потер пальцами переносицу. Потом снова окинул глазами забившие комнату деньги и подумал, что ему это снится, – дед знал про свою любовь к снам и потому ущипнул себя за ляжку. Раньше, чтобы проснуться, он всегда щипал себя за ляжку и в следующий миг просыпался в школьной сторожке. Но сейчас щипки обжигали болью дедовы ляжки и бока, а он все не мог проснуться, по-прежнему стоял в отцовой комнате, похожей не то на банк, не то на сокровищницу, стоял, придавленный горами денег, затопленный денежным морем. И в шумной толчее из запахов по-прежнему можно было разобрать доносящееся со двора бледное дыхание гинкго, пахнущее наступающим дождем. И дед понял, что не спит, а стоит рядом с сыном, стоит в комнате своего сына, до отказа набитой деньгами.

И дед спросил:

Сколько здесь?

Отец улыбнулся:

Не знаю.

Дед сказал, подумав:

Главное, чтобы на жизнь хватало, а зачем столько?

Отец озабоченно ответил:

Лихоманка эта никак не кончится, что мне остается? Построил начальству еще пять больших гробовых фабрик, уже все деревья на равнине вырубил, приходится лес из Дунбэя[32] везти, а гробов все равно не хватает. За последний месяц организовал полтора десятка сватотрядов, каждый день разъезжаем по деревням, осуществляем учет, сводим на том свете женихов с невестами, а еще даже трети бесприютных не учли и не свели.

Дед говорит:

По-твоему, доброе это дело – покойников сводить?

Отец улыбнулся:

Я всю жизнь только добрыми делами занимаюсь.

Дед замолчал и спросил, глядя в сторону:

У соседей твоих тоже целые комнаты с деньгами имеются?

Отец кивнул.

И тоже целые горы денег?

Отец покачал головой:

Не знаю, здесь каждый делает свою работу, никто в чужие дела не лезет.

И дед больше ничего не спрашивал, он молча оглядел набитую деньгами комнату, перевел взгляд на осоловевшее лицо моего отца и тихо проговорил:

Хой, послушай отца, не приезжай больше в Динчжуан, ни один, ни с семьей. Если появишься в Динчжуане, живым оттуда не вернешься, честное слово.

Отец фыркнул, продолжая улыбаться: пусть хоть