Мать - Максим Горький

- Запомнил! - ответил Весовщиков. Но Игнат, по-видимому, неповерил ему, снова повторил все стуки, слова и знаки и наконец протянул руку.

- Кланяйтесь им! Народы хорошие - увидите… Он окинул себядовольным взглядом, погладил пальто руками и спросил мать:

- Идти?

- Найдешь дорогу-то?

- Ну! Найду… До свиданья, значит, товарищи! И ушел, высокоприподняв плечи, выпятив грудь, в новой шапке набекрень, солидно засунув руки вкарманы. На висках у него весело дрожали светлые кудри.

- Ну, - вот и я при деле! - сказал Весовщиков, мягко подходяк матери.

- Мне уж скучно стало… выскочил из тюрьмы - зачем? Толькопрячусь. А там я учился, там Павел так нажимал на мозги - одно удовольствие! Ачто, Ниловна, как насчет побега решили?

- Не знаю! - ответила она, невольно вздохнув. Положив ей наплечо тяжелую руку и приблизив к ней лицо, Николай заговорил:

- Ты скажи им - они тебя послушают, - очень легко это! Тыгляди сама, вот - стена тюрьмы, около - фонарь. Напротив - пустырь, налево -кладбище, направо - улицы, город. К фонарю подходит фонарщик - днем, лампычистить, - ставит лестницу к стене, влез, зацепил за гребень стены крючьяверевочной лестницы, спустил ее во двор тюрьмы и - марш! Там, за стеной, знаютвремя, когда это будет сделано, попросят уголовных устроить шум или самиустроят, а те, кому надо, в это время по лестнице через стенку - раз, два -готово!

Он размахивал перед лицом матери руками, рисуя свой план,все у пего выходило просто, ясно, ловко. Она знала его тяжелым, неуклюжим.Глаза Николая прежде смотрели на все с угрюмой злобой и недоверием, а теперьточно прорезались заново, светились ровным, теплым светом, убеждая и волнуямать…

- Ты подумай, ведь это будет - днем!.. Непременно днем. Комув голову придет, что заключенный решится бежать днем, на глазах всей тюрьмы?..

- А застрелят! - вздрогнув, молвила женщина.

- Кто? Солдат - нет, надзиратели револьверами гвоздивколачивают…

- Уж очень просто все…

- Увидишь - верно! Нет, ты поговори с ними. У меня всеготово - веревочная лестница, крючья для нее, - хозяин будет фонарщиком…

За дверью кто-то возился, кашлял, гремело железо.

- Вот он! - сказал Николай.

В открытую дверь просунулась жестяная ванна, хриплый голосбормотал:

- Лезь, черт.

Потом явилась круглая седая голова без шапки, с выпученнымиглазами, усатая и добродушная.

Николай помог втащить ванну, в дверь шагнул высокий сутулыйчеловек, закашлял, надувая бритые щеки, плюнул и хрипло поздоровался:

- Доброго здоровья…

- Вот, спроси его! - воскликнул Николай.

- Меня? О чем?

- О побеге…

- А-а! - сказал хозяин, вытирая усы черными пальцами.

- Вот, Яков Васильевич, не верит она, что это просто.

- Мм, - не верит? Значит - не хочет. А мы с тобой хотим, нуи - верим! - спокойно сказал хозяин и, вдруг перегнувшись пополам, начал глухокашлять. Откашлялся, растирая грудь, долго стоял среди комнаты, сопя иразглядывая мать вытаращенными глазами.

- Решать это Паше и товарищам, - сказала Ниловна.

Николай задумчиво опустил голову.

- Это кто - Паша? - спросил хозяин, садясь.

- Сын мой.

- Как фамилия?

- Власов.

Он кивнул головой, достал кисет, вынул трубку и, набивая еетабаком, отрывисто говорил:

- Слышал. Мой племяш знает его. Он тоже в тюрьме, племяш -Евченко, слыхали? А моя фамилия - Гобун. Вот скоро всех молодых в тюрьмузапрут, то-то нам, старикам, раздолье будет! Жандармский мне обещаетплемянника-то даже в Сибирь заслать. Зашлет, собака!

Закурив, он обратился к Николаю, часто поплевывая на пол.

- Так не хочет? Ее дело. Человек свободен, устал сидеть -иди, устал идти - сиди. Ограбили - молчи, бьют - терпи, убили - лежи. Этоизвестно. А я Савку вытащу. Вытащу.

Его короткие, лающие фразы возбуждали у матери недоумение, апоследние слова вызвали зависть.

Идя по улице встречу холодному ветру и дождю, она думала оНиколае: «Какой стал, - поди-ка ты!»

И, вспоминая Гобуна, почти молитвенно размышляла: «Видно, неодна я заново живу!..»

А вслед за этим в сердце ее выросла дума о сыне: «Кабы онсогласился!»