Севастопольский камень - Леонид Васильевич Соловьев

Суфлер иногда спрашивал Мамонтова, мигая выцветшими глазами:

— За что он терзает вас?

— Дурак и мерзавец.

— Помиритесь лучше с ним, — уговаривал суфлер. — Знаете сами: не тронь — не воняет. Скажите ему что-нибудь этакое… проникновенное. А то он замучает вас…

Совет показался Мамонтову разумным. Выбрав удобный случай, когда они сидели рядом за столом, Мамонтов скрутил папиросу, пошарил в карманах и, притворяясь, что не нашел там спичек, обратился к Логинову:

— Нет ли спички у вас?..

Логинов ответил:

— Нет… Для вас нет у меня спичек.

Разгадав хитрый маневр Мамонтова, он засмеялся.

— А вы посмотрите в кармане — там у вас есть спички. — Он запустил руку в карман Мамонтова, достал коробок. — Вот они… Что, не удалось, папаша? Умишка не хватило.

— В этом кармане я как раз и не посмотрел, — кротко ответил Мамонтов. — Большое спасибо… Мне хотелось бы поговорить с вами. Человек вы интересный. Талантливый артист…

— Бросьте, папаша! — оборвал Логинов. — Я вас насквозь вижу. Меня вы никогда не перехитрите. Я психолог.

— Мандат попал ко мне совершенно случайно.

— Это решительно все равно, папаша. Каждый порядочный человек обязан вас презирать. Вы старый предатель, несмотря на седину. Продажная шкура!

Он отвернулся. Суфлер прошептал на ухо Мамонтову:

— Душа яростная у человека…

…Осень была холодная, ветреная — грязь, дождь, сырой туман, мгла. Печку топили скамейками — начали их ломать с задних рядов и постепенно продвигались к сцене. За деньги ничего нельзя было купить — все в обмен. Антрепренер придумал взимать плату за вход в театр натурой, преимущественно продуктами: хлебом, картошкой, салом и мясом.

— Все вы на мне держитесь, — хвастливо сказал антрепренер. — Что я здесь сижу? Вас жалею. Сам я везде устроюсь — у меня двенадцать профессий.

По вечерам у входа в театр начиналась целая ярмарка. Антрепренер пропускал зрителей, приношения складывал в мешок. Логинов своими длинными руками ловил и вышвыривал мальчишек.

Спектакль мчался на курьерских; выбрасывались не только эпизоды, но часто целые акты. Зрители ничего не замечали. Антрепренер в каждую пьесу вставлял драки, убийства. Женихи в «Женитьбе» устраивали общую свалку; Подколесин, впервые поцеловав Агафью Тихоновну, непристойно дергался и без дальних слов тащил ее под гогот публики к дивану.

Мамонтов пробовал урезонить антрепренера.

— Нельзя так обращаться с произведениями искусства.

Антрепренер желчно отвечал, сдвигая на затылок свой кожаный картуз:

— А не жрамши можно сидеть? Я публику, дорогой, знаю, вы меня не учите. Я на этом деле высшее образование имею.

Ставили «Ревность»[62]. В последнем акте, перед самым концом, Логинов, нарушая весь смысл диалога, неожиданно хлестнул Мамонтова по щеке. Он хлестнул тыльной стороной ладони изо всей силы, наотмашь…

— Ты драться! — крикнул Мамонтов. Он света невзвидел от злобы и вдруг, изловчившись, ткнул сухим старческим кулаком. Удар пришелся ловко, прямо в нос Логинову, до крови.

Публика разразилась бурными аплодисментами.

Опустился занавес. Мамонтов, хрипя, закричал: — Вы подлец и мерзавец! Негодяй!

— Я отплачу вам, папаша! — Логинов звучно потянул разбитым носом. — Я за все отплачу вам, папаша! Я повешу вас, когда придет время.

Он добавил, повернувшись к антрепренеру:

— Вы думаете — он раньше актером был? Ничего подобного! Нет, папаша, вы похабные карточки продавали в заведениях! А в молодости служили там вышибалой! Вы за полтинник гостей с улицы зазывали. А теперь получили мандат!

— Это что же? — пролепетал Мамонтов. — Когда же этому будет конец? Когда, я вас опрашиваю, когда?..

Он, как испорченная граммофонная пластинка, застрял на этом слове. Он прыгал перед Логиновым, похожий в своем коротком пальто на кургузого общипанного грача. Лицо его побагровело и вздулось. Злоба ходила в нем горячей волной, искала выхода в словах, способных насквозь пробить костлявое тело врага.

— Вор! Негодяй! Жулик! Платки из карманов!.. — кричал Мамонтов и весь дергался, словно било его электрическим током.

Антрепренер бормотал, подсовывая стакан:

— Успокойтесь! Успокойтесь! Будет удар! Выпейте!

Мамонтов схватил стакан, швырнул что было силы на пол; стакан звонко взорвался водяной и стеклянной пылью.

— Вы контрреволюционер! Вы бывший буржуй или офицер! И я могу посадить вас в Чека!

Все замолчали. Тишина. Лицо Логинова перекосилось. Мамонтов понял — вот они, настоящие слова!

— Вы должны молчать, пока целы!

Нервы у Логинова были крепче, воды ему не понадобилось. Он круто повернулся и ушел за кулисы, в темноту. Мамонтов, наслаждаясь победой и местью, крикнул вслед:

— С такими у нас разговор короткий! Мы не церемонимся!

— Вы!.. — подхватил из темноты Логинов. — Вы!..

Он вовремя опомнился и ничего больше не сказал.

На следующее утро за чаем антрепренер сообщил по какому-то случаю:

— …родился я в семье симбирского мещанина…

— А я вот не знаю своих родителей, — перебил Мамонтов. — Я незаконнорожденный и воспитывался в приюте. Теперь, по новому закону, это не имеет никакого значения, теперь все равны.

В действительности Мамонтов родился в законнейшем браке на пятый год супружества, он все выдумал специально для Логинова, зная, что тот смолчит и долго будет мучиться этим. Логинов встал и ушел, оставив в кружке недопитый чай. Остробородый суфлер благостно вздохнул и, откусив кусочек сахара, пожаловался:

— Какая душа яростная у человека!..

4

Комиссар напомнил о себе запиской, а вскоре явился и сам, с трудом пробившись через гудящую у входа толпу.

— Непорядок! — сказал комиссар, вытирая платком потный лоб. — Толчок развели, черт знает что! Как же ты допустил, товарищ Мамонтов?

Он сел в переднем ряду, раскинув полы шинели. Спектакль прошел вяло — актеры не смели драться, публика скучала.

После спектакля комиссар взобрался на сцену, осмотрел строгим взглядом постели, печку, столы, ящики, заглянул в суфлерскую будку.

— Непорядок у вас! Все скамейки поломали. И пьесы у вас без всякого революционного духа.

Антрепренер почтительно объяснил, что вся труппа померла бы с голоду, если бы входная плата не взималась натурой, потому и толчок у дверей. Воз дров стоит на базаре шестьдесят миллионов, поневоле приходится ломать скамейки.

— Пьес же у нас подходящих нет. Не доходят к нам революционные пьесы.

Комиссар, звякая шпорами и сердито покашливая, пошел к выходу, оставив труппу в страхе и смятении. На прощанье сказал Мамонтову:

— Завтра вечером заходи, потолкуем.

Скрипнула дверь, хлопнула, все затихло. Антрепренер зловеще покачал головой:

— Свершилось. Укладывайте, братцы, чемоданы и отправляйтесь завтра кто куда.

Суфлер больше всех расстроился. И руки у него дрожали, и в голосе появилась слеза.

— Мне идти совсем некуда. Что это вы говорите — разве мыслимо! Да вы сами-то куда пойдете?

— О себе думайте, а я везде устроюсь, — ответил