Севастопольский камень - Леонид Васильевич Соловьев

На следующий день, когда стемнело, Мамонтов, решительный и серьезный, напялил пальто.

— Надеюсь, Владимир Васильевич… — трепетно сказал суфлер. — Вы, того, помягче, вы не горячитесь. Может, еще обойдется как-нибудь. Вы уж постарайтесь для общего спасения.

Комиссар принял Мамонтова в той же комнате. Гудело мутное пламя в чугунке. Вокруг дома лил, хлюпал дождь, окна были рябыми от капель. Комиссар сказал:

— Дело в следующем. Перво-наперво — скамейки. Ломать их нельзя. Так и скажи своим, нельзя, мол, не велю! Народное достояние.

— Холодно…

Комиссар движением руки остановил Мамонтова:

— Знаю. Завтра получишь дрова на станции. Три подводы. Не хватит — еще дам. А скамейки ломать нельзя. Сколько работы — скамейку сделать, а вы ее — на дрова. Ты сосчитай, запиши. Скамейки там и прочее имущество — за это за все ты отвечаешь.

Он прошелся несколько раз по комнате из угла в угол. Мамонтов смирно ждал, сложив руки на животе.

— Пайков у нас лишних нет, — отрезал комиссар так сердито, словно бы Мамонтов давно докучал ему с этими пайками. — Самим не хватает, бойцам полностью не даем. Так и скажи своим, объясни, что, мол, тяжелое положение. Керосину там или дров — это можем, а уж насчет пайков — извини.

— Мы не просим. Сами продержимся как-нибудь.

— Вот, — одобрил комиссар. — Правильно. Теперь, значит, короче, по-военному. Два дня в неделю для бойцов, понял? Все места. В остальные дни — пятьдесят мест. Так и скажи своим.

— Хорошо, — ответил Мамонтов.

— И еще — о пьесах, — снова начал комиссар. — Бойцам революционное нужно играть, товарищ Мамонтов. В бойцах нужно дух поднимать.

— Мы бы сыграли. Пьесы нет. В Москве и то, наверное, нет.

— Правильно, пьес революционных нет… — Комиссар заглянул в печку, подкинул дров, потом не спеша закурил, погладил свою круглую бритую голову. — Это верно… — Вдруг он оживился, нашел выход: — Сочини, товарищ Мамонтов! Человек ты ученый, грамотный.

Мамонтов остолбенел. Комиссар не слушал его возражений.

— На фронте у нас был один солдат — церковно-приходскую кончил и мог сочинять стишки. А ты, поди, гимназию кончил, как же ты сочинить не можешь? Это, выходит дело, саботаж?..

Страшное слово напугало Мамонтова до слабости в ногах, он торопливо согласился. Да, он будет писать пьесу и постарается закончить ее побыстрее. Обязательно победу в конце. Хорошо, будет победа. До свидания; время позднее, пора возвращаться домой.

В театре все уже залегли спать. Коптилка, освещавшая зрительный зал, потухла. Мамонтов ощупью пробирался к сцене.

— Тут ходишь хлопочешь за всех, а они подождать не могут, свет погасили! — ворчал он, выбираясь из нагромождения досок и палок, наваленных в самом проходе.

— Осторожнее! — крикнул со сцены антрепренер, но опоздал со своим предупреждением — Мамонтов запутался ногами в обломках и, крякнув, грузно свалился на бок.

— Упали? — сочувственно осведомился антрепренер. — Эк вас угораздило!..

Мамонтов медленно встал, сопя от боли и злобы.

— Опять скамейки? Предупреждаю, прекратить! Прекратить!

Он грозно влез на сцену, швырнул подобранный обломок.

— Я отвечаю! И буду карать!

Проснулся Логинов, блеснул медью своей головы.

— Это хамство, любезный! Вы что, напились там со своими друзьями?..

Мамонтов долго смотрел на Логинова, дыша от злости через нос. Наконец сказал:

— Вам следует молчать. Между прочим, там справлялись о вашей личности. И вообще справлялись…

В ночной тишине послышался тихий стон перепуганного насмерть суфлера.

5

Пьеса двигалась очень туго. Мамонтов не знал, какие слова должны говорить коммунисты, а какие — не должны, и очень боялся нечаянно сунуть в пьесу что-нибудь контрреволюционное. Он обращался за советом к суфлеру, к антрепренеру, но что могли они посоветовать? И Мамонтов страдал в одиночку, сидя в углу, отгороженном старыми декорациями. Ветер громыхал оторванным углом крыши, из разбитого, заставленного фанерой окна несло холодом и сыростью.

«Андрей: Наша цель — свобода, равенство, братство», — тоскуя, писал Мамонтов, а тремя строчками ниже — опять: «Мы добиваемся равенства, свободы и братства…» Ничего более революционного он придумать не мог, надевал в унынии пальто, калоши и выходил на площадь проветриться.

Странно было видеть его одинокую черную фигуру на площади, среди пустых амбаров, поваленных ларьков и сорванных вывесок. Утомительно гудит ветер, плывут низкие темные тучи. По ветру боком врассыпную несутся черные галки. Темнеет, на западе, над колокольней — красная щель, резко отграниченная краями туч, оттуда смотрит грозное цветом солнце, но тучи уже сдвинулись, спеша закрыть, спрятать мокрую встревоженную землю. Мамонтов уходит с площади.

Путь его был всегда одинаковым: Дворянская (теперь Карла Маркса), Торговая (теперь Красногвардейская), Киевская и та же базарная площадь. Он замечал перемены в городе — появилось много красноармейцев, во дворах под навесами стояли зеленые военные двуколки и даже пушки, охраняемые часовыми. В трактире помещался цейхгауз, городская больница была переименована в госпиталь.

У казначейства Мамонтов останавливался, раздумывая, не зайти ли поговорить с комиссаром. Но столько военного народа суетилось во дворе и так внушительно стоял часовой у ворот, что он снова и снова откладывал свой визит.

В театр возвращался он как раз к чаю. Самое лучшее место у печки теперь принадлежало ему. Он, покряхтывая, грел ноги, спину, а суфлер все подливал ему кипятку в жестяную кружку.

— Говорят, сильно жмут красных на фронте. Вы не слышали? — спрашивал антрепренер.

Мамонтов, как это и подобает человеку, приближенному к власти и много знающему, не спешил отвечать.

— Раненых привезли сегодня целый вагон, — добавлял чей-то голос из темного угла, куда не проникал свет коптилки.

— Ерунда, — веско говорил Мамонтов. — Ефим Авдеевич рассказывал мне сегодня. Мелкие неприятности…

Антрепренер сильно затягивался шипящей цигаркой:

— Мелкие-то мелкие, а вот как пойдут поближе да хватят снарядом в нашу хибарку, будут вам тогда мелкие… Кстати, бумажку на керосин и дрова принесли?.. Что? Опять позабыли! Который раз говорю. Завяжите, пожалуйста, узелок.

— Память скверная, — бормотал Мамонтов.

Суфлер заглядывал снизу в лицо ему:

— Они, Владимир Васильевич, теперь пьесой заняты. Им все упомнить невозможно.

— А без света, в холоде возможно сидеть? — сердился антрепренер. — Вы уж, старичок, не суйтесь, помалкивайте, вам спать пора.

Суфлер послушно ложился и сразу безмятежно засыпал. Следом за ним ложился антрепренер, и у печки, покорный старческой бессоннице, оставался один Мамонтов. Он привык за последние годы к одиночеству и разучился думать на людях; между тем грустный и сладкий дурман неясных размышлений был необходим ему: на земле неуютно, холодно жить, и можно согреться только теплом своих собственных мыслей. Он сидел сгорбившись, устремив неподвижные глаза в одну точку, весь обращенный к прошлому; иногда качал головой и грустно усмехался,