Памятник крестоносцу - Арчибальд Джозеф Кронин

галерее Мэддокса. Галерея помещалась в узком, довольно облезлом здании, зажатом между магазином антиквара и студией модного фотографа. Клэр быстро вошла с сильно бьющимся сердцем. Скромность обстановки и полнейшее безлюдье поразили ее. Собственно говоря, в галерее было всего две женщины, которые разговаривали полушепотом, склонясь над каталогом, а за столом сидел, погрузившись в чтение, долговязый сонный юноша в полосатых брюках и черной, обшитой тесьмой куртке, по-видимому олицетворявший собой охрану галереи.

Преодолев смущение, Клэр принялась осматривать картины. Прежде всего ей бросились в глаза смелые пятна ярких контрастных красок. Ей так хотелось справиться с волнением и попытаться трезво оценить произведения Стефена, понять их. Но по силам ли ей это? Пожалуй, нет. У нее для этого недостаточно знаний – ведь она самый обычный человек, лишь в скромной мере наделенный так называемым художественным вкусом. К тому же, призналась себе Клэр, она отнюдь не беспристрастна, ибо ей от всего сердца хочется, чтобы картины понравились ей и она могла бы их одобрить. Тем не менее она сразу почувствовала могучую силу, исходившую от этих полотен, дыхание живой, кипучей жизни. Они показались ей оригинальными по мысли и по выполнению. Это были работы далеко не заурядные.

Одна в особенности – андалузский пейзаж – надолго задержала внимание Клэр. Слепящий свет буквально резал глаза, она чувствовала, как солнце жжет бесплодные склоны холмов и чахлые оливковые деревья. На другом полотне была изображена босоногая крестьянка: старуха стояла в профиль, в рваной кофте и юбке из мешковины, с деревянной мотыгой на плече. От этой картины веяло такой грустью и достоинством, такое яркое выражение получил здесь образ угнетенного и страдающего человечества, что Клэр была взволнована до глубины души.

Она стояла перед полотном, погруженная в свои думы, как вдруг кто-то окликнул ее. Она резко обернулась и увидела Стефена. Мгновенно вся кровь отхлынула от ее лица – от удивления и неожиданности Клэр едва не потеряла сознание. Ей ни на секунду и в голову не приходило, что он может быть здесь, да и сама-то она попала сюда совсем случайно: она сделала это, не раздумывая, под влиянием порыва. И то, что об этом никто не знал, вызвало у нее ощущение, будто ее застали за чем-то запретным и постыдным.

– Клэр! Как мило, что вы пришли.

Он сердечно пожал ей руку, задержав ее на миг в своих сильных тонких пальцах. Несмотря на смятение, овладевшее Клэр, она заметила, что Стефен страшно похудел: настоящий скелет – кожа да кости. К тому же он отпустил небольшую бородку, что еще больше удлиняло его лицо, подчеркивая впадины на висках и создавало впечатление ужасной изможденности. Однако он загорел и держался очень прямо. И эта его осанка и загар – в сочетании с застиранными плисовыми штанами, фланелевой рубашкой и синей матросской курткой – придавали ему такой бодрый, энергичный вид, что Клэр успокоилась и отбросила первоначальную мысль о том, что он болен.

– Как вы мало изменились, – тем временем продолжал он. – Давайте присядем вон там – нам будет удобнее разговаривать. Вы, конечно, на весь день приехали в город. Как поживают дети и Джофри?

Она сообщила ему все новости о своей семье, но не осмелилась даже упомянуть о его родных в Стилуотере. Он держался открыто и дружелюбно, без той юношеской стеснительности, от которой когда-то так страдал, и, казалось, у Клэр не было повода для замешательства. Однако, как она ни старалась, ей не удалось совладать с собой, и она сидела, почти не поднимая глаз.

– Насколько я понимаю, вы уже закончили осмотр выставки, – через некоторое время как бы между прочим заметил Стефен. – Скажите, что вы о ней думаете?

– Мне понравилось… – с запинкой, точно школьница, ответила она.

– Не бойтесь сказать мне правду, – мягко перебил он ее. – Я уже привык к ругани.

Она вдруг покраснела.

– Мы видели статью в «Пост». Мне было очень неприятно. Это так… так несправедливо.

– Ах это! Ну, это еще довольно снисходительная критика. Даже, можно сказать, с реверансами. Вы бы видели другие статьи – чего только обо мне не писали! «Сплошное бесстыдство…», «Невежественная мазня…», «Извращенная бессмыслица…» – Он усмехнулся. – А когда мы с Пейра устроили нашу первую выставку в маленькой комнатушке на улице Пигаль, единственный критик, забредший туда, посоветовал нам сжечь наши картины и открыть сосисочную.

От его спокойного тона у Клэр защемило сердце. Она сидела, опустив глаза, и вдруг заметила грубую заплатку у него на колене, а потом ей бросились в глаза его ботинки, тщательно вычищенные и аккуратно зашнурованные, но простые, тяжелые рабочие ботинки, подбитые толстыми гвоздями. И, не удержавшись, она воскликнула:

– Нелегко вам пришлось, Стефен!

Но ему было неприятно ее сочувствие.

– Зато я занимался тем, чем хотел. Это единственное, что для меня важно… без чего я не мог бы жить.

– Но ведь это должно так обескуражить, когда встречаешь одни оскорбления и ни в чем не можешь добиться успеха.

– Материальный успех не так уж важен, Клэр. Обычно к нему ведет проторенный путь избитых приемов. Главное – сама работа и то ощущение, которое она дает. К тому же некоторые мои картины получили признание. Два моих полотна висят в Гаагской муниципальной галерее, одно – в Брюсселе и еще одно – в Государственном музее в Осло. – Жест удивления, вырвавшийся у Клэр, снова заставил его улыбнуться. – Это вас поражает? В конце концов, есть страны, которые покупают работы молодых художников.

Эта неожиданная новость, что картины Стефена все-таки покупают, необычайно порадовала Клэр. Взгляд ее остановился на полотне со старой испанкой.

– Мне понравилось вот это… очень.

– Луиза Мендес. Да, это была хорошая женщина. Когда у меня кончились все деньги, до последней песеты, она кормила меня. А ведь ей и самой-то едва хватало на жизнь. Но это была честная бедность. – И он добавил: – Она была слепая.

Клэр внимательно посмотрела на картину и, желая показать, что она серьезно отнеслась к его работе, наугад заметила:

– Эти грубые мазки очень выразительны.

Он усмехнулся:

– Мне было не по средствам настоящее полотно. Я писал на дерюге… Оторвал кусок от мешка из-под картошки.

– Вы приехали сейчас из Испании?

– Нет, я уже полтора года назад уехал оттуда. Мне хотелось поработать в Париже с одним человеком. Его зовут Амедео Модильяни. Отличный художник. Я был просто влюблен в него.

– Почему «был»?

– Он умер недавно в больнице для нищих. А на следующий день после его смерти молодая женщина, с которой он жил, покончила с собой.

Его бесстрастный тон испугал Клэр. Чего он