У смерти твоё имя - Диана Аркадная

Сабина высвобождается из его хватки, встает и отворачивается к окну. Почему бы и не рассказать ему? Он принял в сердце вещи куда страшнее. Что же до нее…

– Пару лет назад в нашу больницу привезли женщину после травмы позвоночника. – За стеклом подсвеченный редкими дворовыми огнями снег мерцает, отражая пульсацию ее сердца, заставляющую тело незаметно дрожать. – Говорили, что она упала с лестницы, но был и слух, что это не просто несчастный случай. При женщине был сын. Севастьянов, несмотря на молодой возраст, уже имел определенную известность, может, поэтому выбрал лечить мать в небольшом городе. Он ни на кого не смотрел, все ходил с опущенной головой. Мать не отпускала его далеко от себя все время до и после операции, которая прошла не слишком удачно. Когда она узнала, что никогда не сможет ходить, то впала в буйство, кричала, раздирала в кровь руки себе и сыну. Он смотрел на нее с такой ненавистью… Я в то время только начинала работать в больнице и предпочитала проводить перерыв не в сестринской, а на запасной лестничной площадке, куда никто не ходил. Однажды я застала там Севастьянова. Он писал музыку в нотном альбоме. Помню, я сказала, что мне хотелось бы услышать, как она звучит. С тех пор его пальцы еще часто были в пятнах от чернил. С каждым днем состояние его матери ухудшалось. Осознание того, что она даже ходит под себя, думаю, стало для нее еще одним ударом. Женщина в самом расцвете сил, в одночасье превратившаяся в бессильный придаток к сыну. Всякий раз она срывалась на нем. Как-то в ночное дежурство мне пожаловались на шум из ее палаты. Придя туда, я обнаружила, что весь пол в осколках и раздавленных фруктах. Ко мне вышел ее сын. Его лицо было в порезах, а в глазах что-то такое… Словом, я тогда подумала, что так выглядит человек, доведенный до крайней точки. Что он должен сделать шаг и упасть в пропасть – или столкнуть в нее кого-то другого.

– И что ты сделала? – Голос Тимура звучит ровно, но Сабина слышит спрятанное в нем напряжение, как будто он может предугадать, каким будет продолжение истории.

Девушка подходит ближе к оконной раме, подставляя лицо под тонкое дуновение сквозняка. Почему стало так душно? Она глубоко вбирает в легкие воздух, кажущийся плотным и тягучим, словно старый засахаренный мед.

– Я сказала ему, что вколю его матери снотворное и она будет крепко спать этой ночью. Так я и сделала. А наутро палату освободили. – Горло на мгновение сдавливает, но почти тут же отпускает, позволяя продолжить: – Та женщина умерла во сне.

Воцаряется молчание. Сабина бездумно смотрит во двор. Снег больше не мерцает, тусклый и холодный, он просто лежит, и кажется, что в этом его предназначение. Когда же он растает и даст земле освободиться от его многотонного груза?

– Что насчет мелодии? – тихо спрашивает Тимур. – Ты сказала, она стала благодарностью.

– Это я так ее назвала, – признается девушка и смотрит на него через плечо. – После тех событий спустя месяц с небольшим мне передали, что для меня кто-то оставил письмо. В конверте был музыкальный плеер, а на нем эта мелодия, подписанная как «спасибо».

– За что же он благодарил тебя?

Сабина почти физически может увидеть, как едкая горечь съедает произнесенные слова и те плавятся словно свечной воск под покровом зажженного фитиля. Ей хочется услышать в них намек, почти обвинение, но в них нет ничего, что дало бы ей повод разозлиться и оборвать разговор.

– Я подарила его матери спокойную смерть, – помедлив, произносит она. – Она не чувствовала боли, как могла бы, оставайся в сознании.

Тимур медленно качает головой.

– Он ведь убил ее?

Он говорит это так просто, что сначала девушке даже не верится в то, что она слышит.

– Я не знаю. – Она встречает его взгляд. Огненные блики превращают темные глаза парня в горящие угли, прожигающие ее до самых костей, и Сабина, не выдержав, отворачивает свое лицо.

– Знаешь, – шепчет Тимур, и этот шепот ядом проникает в ее сознание, пробуждая воспоминания, мешая их с выдумкой, приходящей на место пустот. – Ты знаешь. И поэтому не можешь забыть.

Девушка с силой зажмуривает глаза.

– Я знаю только то, что кто-то все равно бы умер той ночью.

Разум заволакивает пеленой, она все вдыхает воздух, но никак не может выдохнуть, и грудь давит изнутри, распирая клетку из ребер. Как выбраться из собственного тела, чтобы не чувствовать этой тесноты?

– Ты не виновата, – вдруг слышится за ее спиной, и сердце Сабины на секунду останавливает заполошный бег. А Тимур повторяет: – Ты не виновата в ее смерти.

Девушка отрывисто смеется, чувствуя абсурдность ситуации. Он успокаивает ее? Убийца?

Нет, стоит отставить насмешку. Не ей думать о таком, не ей судить безумца… А что, если он все же несчастный пленник? Тогда кто же его тюремщик сейчас – Чиркен или Сабина?

– Кто сказал, что я чувствую вину? – Она продолжает слабо улыбаться, но парень не может это видеть.

– Тогда не кори себя. Ни за ту женщину, ни за своего отчима.

Улыбка бледнеет на ее лице, а затем уголки губ, словно потеряв опору, опадают вниз. Ее охватывает злость.

– Не думай, что понимаешь меня.

– Тебя бы это испугало, не так ли? – едва слышно роняет Тимур. – Что кто-то может понимать, что у тебя внутри на самом деле. Ведь ты сама бежишь от своих чувств, давишь их в себе, как будто это тараканы, а не часть тебя.

– С чего бы мне бежать от них? – Сабина опускает голову, ставшую как никогда тяжелой.

– Потому что они несут с собой боль. – Голос юноши накрывает ее как приливная волна. – Но чувствовать боль, когда что-то не так, – естественно. Неестественно ее не ощущать и продолжать ранить себя, других. Боль – это и сопереживание, и раскаяние, и вина. И любовь. Там, где нет боли или где она отрицается, там жестокость и пустота.

– Боль разрушает тебя, – шепчет девушка, но Тимур ее слышит.

– Она способна разрушить лишь то, что и так мертво.

Все в ней поднимается в протесте на услышанные слова. У нее осталось так мало, а он предлагает отпустить и эти крохи, пусть искореженные, как оплавленное стекло, пусть острые и ранящие ладони, пытающиеся на них опереться… Но если лишить ее этого полусожженного остова от Я, которое