Мои семнадцать... - Леонид Александрович Александров

запоздалый страх: верилось и не верилось, что когда-то сама работала трактористкой, водила по полям железно грохочущую махину, и никак не могла понять, откуда силы тогда у нее брались и почему все возможные беды благополучно обошли ее стороной — ведь запросто могла получить увечье! Что, простое везенье уберегло ее для тихой и мирной семейной жизни? Или все же сама сумела уберечься?

Ночами ей иногда снились кошмары и просто случаи из былого, до того подробные и явственные, что она горячо радовалась, просыпаясь, будто из жутких глубин омута выныривала на последнем пределе.

Забавным семейным преданием стал один такой эпизод.

Это случилось в первые годы замужества, когда она уже оставила трактор и перешла в мастерские МТС. Однажды порывисто вскочила среди ночи с постели, отчего проснулся и муж, торопливо заработала руками у кровати, как бы отвинчивая и завинчивая что-то, нагнулась, посмотрела под кровать и, недовольно бормоча, улеглась вновь. Утром на расспросы мужа смущенно объяснила: «А, жиклер опять разрегулировался и картер потек…»

До сих пор ребята хохочут, слушая эту историю.

Нынче гоняют по полям быстрые, сильные и почти бесшумные тракторы на резиновом ходу, с хорошо оборудованными кабинами — не в пример прежним, когда приходилось сидеть за рулем открытой всем ветрам и непогодам. Что за работа на нынешних — благодать, да и только!

Но тем больше страху у Анны Степановны. Ведь чем сильнее и ловчее машина, тем больше опасности от нее для человека. Страху прибавилось, когда и сын Гриша избрал себе механизаторскую дорожку. Может, потому и жалеет его больше всех других сыновей и хочется побаловать его больше других.

Да еще что-то не ладится у них, у отца с Гришей, ну прямо как у двух парней, ухаживающих за одной девкой. Внешне, конечно, вроде бы и ничего особенного, но мать не обманешь, видит: дуются с чего-то друг на дружку, не разговаривают, а если и заговорят, то через силу, с каким-то надрывом. Ах, мужики вы мои, мужики! Чего вам делить-то!

Анна Степановна хорошо понимала и мужа и сына. Отцу, конечно же, хочется, чтобы Гриша во всем походил на него, коль уж выбрал его дорожку. Но надо же и Гришу понять: дело молодое, больше хочется себя показать, чем на других заглядываться, хочется, коль можно стало, и приодеться и покрасоваться. А это нам, старикам, прожившим свой век в нужде и напряжении, не всегда нравится. Чего уж тут!

Правда, в тот день, когда всей семьей надо было ехать на покос, она сама дала маху: самовольно отпустила Гришу к друзьям, снабдив в придачу пятеркой, а потом под отсутствующим взглядом отца пришлось суматошно разувать и раздевать бесчувственно-пьяного сына, в душе испытывая только одно горячее чувство — провалиться бы сквозь землю!..

— Отец! — бросила на ходу Анна Степановна, сбегая по ступенькам крыльца с пойлом для свиней. — Поросята клетушку свою разорили! Надо бы поправить.

Отец глянул во двор на играющего гантелями Гришу.

— Надо бы, конечно, да вот когда… Чего же Гришу вчера не попросила, ведь он с обеда дома был?

— Гришу… — бормотнула мать, придержав шаг посреди двора. Видно было, как она смутилась.

Побыстрее завскидывал гантели и сын.

У них была своя тайна. Вчера, прилетев домой злой и дергающийся, Гриша опять попросил пятерку — друзья будто бы ждут, и мать впервые накричала на него на взрослого.

— Ладно, — сказал отец, наливая воду в рукомойник. — Сделаем так… Гриша, до обеда будешь работать один, а я тут управлюсь со всеми делами. Так, знать-то, и будет теперь у нас — в две смены: до обеда — ты, после — я.

— Ой, отец, а как же с мотоциклом-то?

— Ничего, у Гриши ноги долгие, шустрые.

Гриша не прекратил своих упражнений, но чуть заметно улыбнулся словам отца — впервые после возвращения из училища домой.

15

После вчерашнего ливня воздух был чист и свеж, дорога почти не пылила, и было вольготно ехать на мотоцикле, хотя солнце и сегодня распалилось не на шутку.

Иван Васильевич издалека узнал Ольгу Ивановну Верхотурову. Она поднималась от реки с полными ведрами, коромысло держала на одном плече и шагала бережно, чтобы не расплескивать воду.

Если ехать с такой же скоростью, пути их неминуемо скрестятся. Иван Васильевич сбавил скорость, но и Ольга Ивановна, услышав треск приближающегося мотоцикла, остановилась, не переходя дорогу, а голову не повернула навстречу, словно ей было все равно, кто бы ни проезжал по улице об эту пору.

Иван Васильевич остановился около нее.

Она вскинула глаза, узнала и смутилась.

— Здравствуй, Оля… Ольга Ивановна!

— Здравствуй, Иван Васильевич, — ответила она без запинки, не в пример ему.

Была она еще довольно стройна, ну разве что самую малость прибавила в теле. Одета не скажешь, что по последней моде, но очень опрятно, очень строго.

Время, конечно, не пощадило ее лица: глаза в сети морщинок, да и аккуратно уложенные волосы с заметной проседью. А так, что ж, Оля и Оля былых времен: не обознаешься, мимо не проскочишь…

Иван Васильевич растерялся до сквозняка у корней волос и стал соображать, зачем же он остановился.

— Ты чего это… Иван Васильевич? — испугалась, не выдержала его взгляда Ольга Ивановна.

— Сколько же лет мы не виделись с тобой, Оля?

— А я считала?

— Я тоже не считал. Но — много. А ведь в одном селе живем.

Иван Васильевич немножко перегибал, будто бы они не виделись столь долгое время. Они всегда знали, кто где сегодня, издалека, да видели друг друга, прямой же встречи избегали и он, и она. Иной раз для вывозки сена или дров Ольге Ивановне позарез нужен трактор, и ей предлагают обратиться к единственно свободному сейчас трактористу Ивану Васильевичу Бавушину, но она как-нибудь еще перетерпит-перебьется, чтобы потом воспользоваться услугами другого.

Да, вот так, как говорится, нос к носу, глаза в глаза, они встретились, пожалуй, впервые после той осени, когда она сказала ему: «Лучше убей меня, но не позорь себя так!»

— Чего уж теперь… — Ольга Ивановна нетерпеливо переступила с ноги на ногу.

— Теперь уж ничего, это так… Я вот чего, Оля… Это… Дочь-то у тебя где сейчас?

— Дома! — удивилась Ольга Ивановна и недоуменно взглянула на него. — Спит еще… А что?

— Спит еще…

В неловкости и нетерпении Ольга Ивановна отводила ведра на коромысле в сторону, видимо, чтобы облегчить онемевшие плечи, и в какой-то момент солнце бросало на ее лицо пучок игривых солнечных зайчиков, тогда она досадливо жмурилась и вновь возвращала ведра в прежнее положение.

Он заторопился:

— Она как, в каком настроении у