Мои семнадцать... - Леонид Александрович Александров

— А нам-то какая забота?

— Понимаешь, какое дело… Мой Гришка да твоя Света вроде бы якшаются…

Иван Васильевич сразу же понял, что выбрал не самое лучшее слово, но поправиться не успел.

— Уж не хочешь ли ты, Иван Васильевич, запрет свой тут наложить? — резковато спросила Ольга Ивановна и решительно двинулась через дорогу, обходя его сзади.

— Погоди, Оля, погоди! — поморщился он, как от боли. — Уж совсем разучились понимать друг друга.

Она остановилась по другую сторону дороги. Теперь солнце било ей в лицо, и она застыла, полуотвернувшись.

— Что я должна понять, Иван Васильевич?

— Понимаешь, какое дело, Оля… Вчера я нечаянно подслушал, как Гришка мой похваляется перед дружком… Ну, там… в общем, очень погано козыряет… ну, что у него со Светкой чуть ли…

— Не знаю. Я за своей дочерью не подглядываю, с кем и о чем болтает, не подслушиваю…

— Оля, не бей меня по сердцу, — тихо попросил он. — Говорю же, нечаянно подслушал… Конечно, чем только не похваляются парни друг перед другом… Но ведь от дурных слов до дурного поступка и полшага не будет. Если все окажется правдой, я Гришке башку отверну, ноги повыдергаю. Я ведь к тому выспрашиваю, чтобы он Светку твою обидеть не успел, чтобы не подумал даже обидеть!..

— Прости, Иван… — виновато, вполголоса сказала Ольга Ивановна и все же добавила: — Васильевич…

У него отлегло от сердца, ему стало даже жарко. Пора было отъезжать, да руки что-то не слушались. Он закрыл глаза, но все равно видел Олю, Ольгу Ивановну, стоявшую вполоборота к нему, боящуюся то ли солнца, то ли его прямого взгляда…

Ольга Ивановна издавна, и не припомнишь сразу, с коих пор, работала заведующей детсадом — сначала колхозным, теперь совхозным. Даже в одно время съездила на какие-то специальные курсы. Дело у нее шло хорошо, и, может, благодаря своей работе она сохранилась так, а может, просто берегла себя для возможного счастья, теперь уже определенно несбыточного.

— Ладно, поехал я, Оля… Ты мне скажи в случае чего…

— Ладно. Только я доверяю дочери. И ты своему доверяй. Они, молодые-то, лучше, чем мы думаем…

Она перевела коромысло на оба плеча, руки положила на коромысло и, вскинув ладони, резко отмахнулась ими. И сказала просто, как давным-давно, но только теперешним голосом:

— Спасибо, Ваня, за память…

— Да ну, чего там.

— Ну как нето. Я ведь думала, ты уж давно забыл обо мне.

— Как это? — опешил Иван Васильевич.

Глаза их встретились. Ольга Ивановна усмехнулась:

— Как? Просто — выбросил из сердца, и все.

Глядя ей в глаза, в самую душу, Иван Васильевич ощутил, как жар давнишнего-давнишнего счастья заливает ему грудь, и сам не слыша себя сказал:

— Выбросил из сердца… И как бы я прожил столько лет с пустым-то сердцем?

Мотоцикл с места взял бешеную скорость, и так приятен был жаркому лицу встречный ветер.

В зеркальце заднего обзора Иван Васильевич видел, как Ольга Ивановна смотрит ему вслед.

Смотрит и не может сдвинуться с места…

1980 г.

РАССКАЗЫ

Свадебное путешествие

Пульхерию всю ночь мучили запутанные и вязкие кошмары, но и пробуждение не принесло ей радости. Еще не открывая глаз, она поняла: и день ничего хорошего не сулит.

В замерзшем окне еще держалась синь затяжного декабрьского утра. В той половине избы, за перегородкой, горел электрический свет, и сквозь тюлевую занавеску, заменявшую дверь, падал на пол четкий красивый узор.

Муж возился где-то у кухонного стола — должно быть, готовил завтрак. Забывшись в усердии, он по-мальчишески шумно сопел. Пульхерия будто воочию увидела, представила его, рослого, рыхловатого, с преждевременной лысинкой, чистившего картошку с высунутым и прикушенным в уголке рта языком, и ее охватило такое злое, прямо-таки клокочущее раздражение, что хоть сейчас вскакивай и закатывай скандал! И это — на второй день после свадьбы!

Стараясь не скрипнуть сеткой кровати, Пульхерия осторожно повернулась к стенке и натянула одеяло на самую голову — только щелочка для дыхания осталась.

И все словно бы затихло, все будто бы отошло…

Но все ее чувства остались при ней, но вся ее беда осталась при себе!

Пульхерия и теперь не могла объяснить себе, как случилось, что она вышла замуж за этого человека.

Неприкаянно жил в селе Яша Омельков, ну, не то чтобы неприкаянно, а как-то неудобно для окружающих, и давно перекочевал в притчу во языцех.

— Кто?! Яшка?! — почему-то вскрикивал каждый, когда речь заходила об Омелькове, и сообщал на далеко вытянутых губах: — Эт-то же страш-но не-у-доб-ный чел-ло-век!

Удивлялись односельчане Яшке.

«С этим лучше не садись за один стол: не пьет, хоть за шиворот ему лей. Семечки? Пожалуйста, щелкает. Пряники? Давай ему навалом. Сидит щелкает, жует, улыбается. А когда мужики затевают сброситься на последнюю, завершающую, бутылку, он чаю у хозяйки попросит. Он, вишь ли, любит «десерт».

«В гости к нему лучше и не заходи — тот же «десерт».

«На пару, на одной полосе, с ним лучше не работать: случись чего — скажем, дождь, всемирный потоп иль страшный суд — не остановит свой трактор, пока хотя бы норму не выполнит».

«Привезет тебе сена или дров — денег не возьмет, стопку из твоих рук не примет. Говорит: мне по наряду заплатят. Ну, хорошо, не хочешь, не марайся. Но почему он другое себе в понятие не возьмет: ведь он остальным, таким же, как он, трактористам, халтурку отшибает!»

«А на собраниях? Человек выходит уже проект решения зачитывать, а Яшка руку подымает: дайте ему слово. И ведь такое выкопает и ляпнет, что хоть второе собрание начинай».

«Был он женат, был! Убежала от него жена. А почему убежала? Стихами он ее замучил. Она спать его зовет, а он от книжки оторваться не может. Придет где-то среди ночи в постель — жена: ладно, бог с тобой, обниму все же тебя, а он: ты послушай, как слетает «с белых яблонь дым»… Ну?»

Ну и еще многое в том же духе.

Да Пульхерия и сама своими глазами видела, что он летом, в поле, работает, не считаясь со временем, а зимой, на ремонте, посылает всех к черту и трудится ровно восемь часов в день. Летом он говорил, что он крестьянин, зимой — попробуй придерись к нему — он рабочий класс.

И вот с таким человеком судьба связала Пульхерию…

Как-то под осень, на закате, когда Пульхерия уже собралась уйти домой, не дожидаясь прихода ночной