Голые среди волков - Бруно Апиц

осложняться. После совещания у начальника лагеря, которое многое раскрыло Райнеботу, он стал осторожнее. Сегодняшнее происшествие показало, что в лагере действуют тайные силы, которые он, тщеславный и самовлюбленный юнец, никогда не принимал всерьез. Привыкший видеть в заключенных лишь безвольное стадо, он теперь смутно почувствовал, что совсем не так просто начать палить по этой массе из пулеметов. А кроме того… Райнебот медленно прошелся по кабинету, в раздумье остановился перед картой. Цветные головки булавок с каждым днем перескакивали все ближе к лагерю. Юнец озабоченно поджал губы. Песенка спета, Адольф!.. на письменном столе стоял портрет в серебряной рамке. Сжав губы в самодовольной усмешке, молодой комендант рассматривал изображенного на портрете идола с усиками и с зачесанной на лоб прядью волос. Райнебот щелкнул пальцем по носу человека на портрете.

– Так-то, Адольф! – процедил он цинично и в этот миг почувствовал себя стократ умнее фюрера.

Вайзанг доложил начальнику лагеря об исчезновении сорока шести заключенных. Швааль взволновался. Подбоченившись, он простонал:

– Ну конечно! От этого Клуттига только беспорядок в лагере!

Шваалю некогда было заниматься длительными поисками: на веймарском вокзале уже стоял товарный поезд в ожидании первого этапа.

После вспышки раздражения Швааль стал удивительно молчалив. Задумчиво он стал расхаживать по кабинету. Потом остановился перед Вайзангом, который, развалясь в кресле, озабоченно следил за хозяином.

– После нас наступит большевизм? – неожиданно спросил Швааль.

Вайзанг заморгал и проглотил слюну, словно услышал экзаменационный вопрос.

– Ясно. А что же еще?

Швааль был явно огорчен. Он снова прошелся по кабинету, а затем, устремив указательный палец на растерявшегося Вайзанга, произнес:

– Одно известно твердо! На конференции министров иностранных дел союзников в Москве в сорок третьем году было решено предать суду военных преступников. – Швааль многозначительно постучал себя пальцем по груди.

– Вот так штука! – выпалил изумленный Вайзанг.

– Да, мой милый. Все не так просто, как хотелось бы Клуттигу. – Швааль горестно вздохнул. – Стрелять легче всего… Может быть, мне повезет, и я проскочу. Может быть, отращу бороду и устроюсь дровосеком где-нибудь в Баварии.

– Это хорошо! – подобострастно воскликнул Вайзанг.

– Но если меня схватят… Если они меня схватят… я навсегда для них останусь начальником концентрационного лагеря. А если они найдут здесь горы трупов… –    Швааль повертел пальцами. – Нет, мой милый, нет!..

Вайзанг попытался проследить за ходом мрачных мыслей Швааля, но это ему не удалось.

– Ты же умный. Что же надо делать?

Щвааль махнул рукой.

– Убрать тех сорок шесть! Этим мы отрубим голову Сопротивлению. А остальных отправить. Сколько их сдохнет по дороге, мне все равно. Что такое алиби, я по прежней службе знаю отлично. Во всяком случае, здесь, в лагере, не должно быть трупов.

– Я тоже так полагаю!

Задумавшись, Швааль потрогал нижнюю губу.

– Мы должны опередить Клуттига, чтобы он чего-нибудь не натворил. Иди сейчас же к воротам, вызови Кремера и внутрилагерную охрану, и пусть ищут тех сорок шесть.

– Ты думаешь, лагерная охрана окажет нам любезность и найдет хоть одного из…

– Это мне безразлично! – с яростью крикнул Швааль. – Тебе дан приказ! Я не допущу, чтобы Клуттиг перевернул вверх дном весь лагерь.

Вайзанг испуганно вскочил.

– Ну, ну, ну, не волнуйся!..

После поверки старосты пришли к Кремеру и сгрудились вокруг него в тесном помещении. Их лица были напряжены, и глаза от пережитого волнения лихорадочно блестели.

– Что теперь будет, что нам делать?

Нервное возбуждение передавалось от одного к другому.

– Товарищи, – воскликнул Бохов, – не давайте себя сбить с толку. Сейчас важно сохранить ясную голову. Нас хотят эвакуировать. А сорок шесть человек Клуттиг решил прикончить. Он ошибается, если думает, что этим подорвет наше сопротивление.

Бохов говорил громко, перекрывая шум, и сам удивлялся, что после стольких лет снова слышит свой голос, не шепчущий и затаенный, а полнозвучный, сильный, словно только что вновь обрел его. Ощущение жизни, все эти годы чуть тлевшее, как прикрученный фитиль, внезапно вспыхнуло и озарило его душу с такой ясностью, что ему захотелось обнять всех. Соратники! Товарищи! Братья! Друзья! Люди!

Вероятно, то же испытывал Кремер, ибо он тотчас перехватил у него невысказанные слова.

– Товарищи, все годы мы держались вместе. Теперь надо доказать на деле, есть ли у нас необходимая дисциплина. Никаких опрометчивых действий, товарищи! Мы не потерпим провокаций в своих рядах и не поддадимся провокаторам, которых подсунет нам начальство. Не забывайте об этом! Иначе поплатятся жизнью тысячи людей. Покажем фашистам, что мы не дикая орда, а общество дисциплинированных людей! Товарищи, послушайте, что я вам скажу! Отныне все приказы начальства должны выполняться так, как мы будем передавать их вам. – Кремер испытующе оглядел внимательные лица. – Мы! – повторил Кремер и прижал кулак к груди. – Возвращайтесь в бараки. Не давайте себя запугать. Настали тяжелые дни. Мы должны защищать жизнь всех заключенных! Ведь нас пятьдесят тысяч человек. Мы будем защищаться с оружием, которое у нас есть, с мужеством и железной дисциплиной!

Слова Кремера вселили в старост надежду и уверенность. Когда старосты ушли, Бохов с симпатией посмотрел на Кремера, а тот, смиряя наплыв чувств, не без смущения протянул:

– Кажется, я должен был это сказать…

Бохов ничего не ответил. И вдруг, повинуясь порыву, который оказался сильнее грубоватой сдержанности, они молча обнялись, и биение сердец заменило им слова. Редки и потому особенно драгоценны были мгновения в суровой жизни этих двух мужчин, когда чувство, обычно скупое и скрытое, прорывалось наружу. Насупившись, как всегда, когда он опасался размякнуть, Кремер сказал:

– Дело пошло, Герберт!

– У эсэсовцев наверняка начнется кавардак. Это развяжет нам руки. Где ИЛКу встречаться в дальнейшем? Что ты можешь предложить?

Кремер подумал.

– Пожалуй, в семнадцатом – в карантинном блоке. Эсэсовцы заглядывают туда так же неохотно, как и в шестьдесят первый. От семнадцатого недалеко до канцелярии, всегда можно поддерживать связь. Староста семнадцатого отличный парень, устроит надежно.

– Хорошо, – сказал Бохов. – Поговори с ним, а я дам знать товарищам.

Они пожали друг другу руки. И в этом пожатии была твердая решимость.

Клуттиг все еще ждал. Поверка давно уже должна закончиться. Ему не сиделось на месте, и он вышел из сторожки.

– Что случилось? Когда же они явятся?

Гауптштурмфюрер, к которому он обратился, пожал плечами…

Заключенные в бараках насторожились. В громкоговорителях щелкнуло, кто-то подул в микрофон. Все прислушались. Раздался обычный ленивый голос Райнебота:

– Лагерный староста и капо внутрилагерной охраны, немедленно к воротам!

Это распоряжение, самое обычное в жизни лагеря, сегодня казалось событием, как становились событиями все, даже самые ничтожные, происшествия. Заключенные, выполняя приказ, оставались в бараках и чувствовали себя как бы в осаде.