Как птица Гаруда - Михаил Леонидович Анчаров

— Почему?

— Они хотят эту плазму силком взять. Сдавить так, чтобы лишняя энергия выдавилась. А уж дальше-то она ого-го! Все уладит.

— А как надо?

— Надо искать, как отделять атомы, вращающиеся в одну сторону, от атомов, вращающихся в разные. Тогда те, которые вращаются в разные стороны, слипнутся и сами выделят энергию, а которые вращаются в одну — разбегутся, отталкиваясь… Это как в шестеренках. С вращением в разные стороны — зацепятся зубьями, а сблизить шестеренки, вращающиеся в одну сторону, — у них зубцы полетят. Я понятно объясняю?

— Про шестеренки понятно, — говорит Зотов. — Ну а как твой-то двигатель, вечный-аммиачный-механический? Как твой диск пустотелый? Ты ж ведь тоже обещал, что он все уладит?

— Вращается, — говорит. — На бумаге… Никто его не полюбил… Только никуда не денутся. Все перепробуют. Все самое мощное… Пока однажды токарь не сделает на глазок мой диск… И отключит в квартире свет, отопление, газ… и подключит мой диск, который через неделю-другую станет работать бесплатно… поскольку погода налогом не облагается… Потом диски начнет выпускать артель игрушек… потом заводы… Потом отменят уголь, нефть, торф, атом и термояд, и топливные монополии рухнут, и земля очистится… Как там у Гошки — мы придем в этот чистый город, потому что мы так хотим…

За окном оркестр искажает вальс «Дунайские волны».

«— Похоже, что я дошел до краю, — сказал Сапожников, потом помолчал и добавил: — В моем представлении, конечно.

— Да… — говорю. — Похоже что так.

Теперь в комнате была такая тишина, как будто еще не кончился первый день творения, а до человечьего болботания остается еще пять рабочих дней. Оглохшие от тишины, мы с Сапожниковым глядели в окно, где ничего не происходило.

Потом мы уставились друг на друга, потому что если не сейчас, то никогда не будет произнесено нами то, что положено.

— П-почему ты б-боишься сказать? — спрашиваю.

— Потому что я не могу п-предсказать результаты, — сказал Сапожников, так же заикаясь, как и я. — С-слово не воробей, слово — пуля, слово — соломенная зажигательная стрела… и все в крепости начинает загораться.

Ветер выдул штору на улицу и распахнул дверь. Я дотянулся, захлопнул дверь на крючок, но ветер выл в замочную скважину как зверь.

— То заплачет как дитя, — сказал Сапожников.

— Стреляй, парень, стреляй… Насколько я понимаю, дело идет о Добре и Зле…

— Ты догадался? — спрашивает.

— Тебе кажется, что ты понял их абсолютное значение — Добра и Зла… Не лязгай зубами.

— Тысячи лет… тысячи лет, — лепетал бедный искатель потонувшего города Калязина. — … Тысячи лет… и вот теперь, в этой незначительной квартире, со сквозняками…

— Не дрейфь, — сказал я. — Я сам боюсь… Но если пришло время сказать, надо говорить.

— Время… — сказал Сапожников, лязгая зубами. — Такое простое решение… оно лежало прямо под носом, и никто… понимаешь, никто… — Сапожников стиснул коленями руки. — Если причиной всему — движение времени, то зло — это то, что идет против времени, а добро — это то, что ему следует… То есть, говоря житейски: добро то, что вовремя, а зло то, что несвоевременно».

— Истина… — прохрипел Зотов. — Истина… Неужели так просто?!

И перед ним пронеслась вся его жизнь века ожидания.

Не было ни труб архангелов, ни райских птиц, опустившихся поклевать крошки с ладони Сапожникова. И неужели истина так проста и так прозаична, пока не посеяна в сердце человека?

Но как знать наперед и, главное, объективно — что своевременно, а что нет? А то ведь этак каждый…

— У Ломоносова я прочел, что если бы научиться предсказывать погоду, то больше у бога просить было бы нечего, — говорит Зотов в шутку, а самого колотит, потому понимает: этой формулой своевременности можно оправдать что угодно. Любую гнусность. Нет уж… Надо знать объективно.

— Погоду?! — вскричал Сапожников. — Ну конечно!..

— Ты что?

— Погоду?! Но ведь если вакуум, основная и активная часть материи Времени, вращает землю за воздух, как за обод колеса… то погода и есть его наипервейшее влияние и, значит, объективный показатель… Алексеевич… Ты знаешь кого-нибудь, кто чует погоду? Ну, всегда одевается предусмотрительно, что ли?… Или, скажем, у которого кости болят к перемене…

Было видно, что Сапожников уже включился.

— Знаю, — сказал Зотов. — Витька Громобоев.

— Слушай… — взмолился Сапожников — влиятельный человек. — Позвони ему! Давай позвоним!

— Сейчас?

— Прямо сейчас…

Они выскочили в коридор. Зотов набрал номер. Диск заедало. Телефон хрипел. Шнур был перекушен собачьими зубами, да так и не починен почему-то.

— Але! Але!.. Евдокия?! Громобоева давай! Это я, Зотов.

— Он спит. Зачем вам? — раздался вульгарный голос Миноги. — Через двадцать минут встанет.

— Та-ак… А ты не знаешь, чего он собирается надеть, когда в город пойдет?

— Зачем вам?

— Евдокия!

— Как не знать?!.. Я ему, паразиту, говорю: надень теплую шапку, надень пальто, надень кашне и свитер, — видишь, какая холодрыга?

— А он?

— Ясное дело, летнюю шляпу вытащил и пиджак… Всю жизнь мне назло… Паразиты вы все…

Они переглянулись. Минога была права. За окном в сером дремучем небе металась холодрыга.

— Слушай, — возопил Зотов. — Потом доспит… Пихни его и спроси: почему он решил, что погода будет теплая?

— Зачем вам?

— Дуська! Не выводи меня! Вопрос жизни и смерти!

— Ну разве что… — ответила Минога.

Трубка хрипела и у них. Минога бросила ее болтаться на шнуре, и теперь она качалась и почесывала свои бока о коридорную стенку, которую давно было пора красить. Но Миноге было некогда этим заниматься — все ее время уходило на битву с Громобоевым. А может быть, время ее уходило? А может быть, еще не наступило? И Громобоев это знал? Как узнать, кто была Минога в жизни Громобоева? Добро или зло? Все-таки грубее этой женщины…

— Але! Вы тама? — спросила Минога нарочито вульгарно.

— Тут! Тут!.. Ну что он сказал?

— Он говорит, не вовремя звоните… Он спать хочет.

— Ишь ты… Не вовремя, — обернулся Зотов к Сапожникову.

— Петр Алексеевич… не надо, — сказал Сапожников. — Я чего-то боюсь…

— А не дрейфь, я сам боюсь, — говорю. И заорал в трубку: — Несвоевременно?! Не его собачье дело! Раз в жизни его отец разбудил! Что он ответил по существу вопроса? Подтащи его к трубке!

— Говорите сами, — сказала Минога.

Опять трубка хрипела. Потом Громобоев откашлялся.

— Витька, — сказал я, — ответь на поставленный вопрос… Как ты угадываешь, какая будет погода?

Громобоев довольно долго откашливался, потом было слышно, как он чиркал спичкой и закуривал, затягивался, выпуская дым. Потом ответил:

— Я не угадываю… Я ее делаю.