Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

гальку совершенно нагая, вся в катящихся с неё сверкающих в солнце каплях воды. Она выпрямилась, встряхивая откинутой назад головой, и снова, как на пути сюда, мне вспомнилась французская поэма XIX века, посвящённая Афродите, в которой её бёдра сравнивались с широкими парусами, туго надутыми ветром страсти, а груди — с широкими чашами, налитыми волшебным вином любви.

В самом деле, мощные и необыкновенно крутые (из-за тонкости талии; нет, скорее, талия казалась тонкой из-за ширины бёдер) бёдра Ирины были очень выпуклыми спереди — более, чем плоский живот. Это «уравновешивалось» позади очень круглым высоким задом и прямой спиной, а спереди — нерезко выступающими грудями, очень широкими в основании и близко посаженными, по форме как бы вроде среза тора большого диаметра. Позднее я узнал, что этот тип грудей называется скандинавским, дискоидным.

Сильный торс Ирины, как бы вставленный в разлёт её бёдер, и давал те очаровательные для каждого сильного мужчины очертания амфоры, а прямые гладкие плечи несли высокую шею. Всё тело Ирины было покрыто ровным, одинаковым загаром, не тёмным, как у брюнеток, а, скорее, красно-медным.

Всё это я успел заметить в те несколько секунд, когда Ирина, выжав волосы и встряхнувшись всем телом, провела ладонями по бокам, животу и рукам, а затем мгновенно накинула свой сарафан — больше ничего на ней, оказывается, и не было. Это не удивило меня — очень многие женщины в Коктебеле у моря ходили так.

Ирина негромко окликнула меня — я поднялся, лениво повернулся и пошёл по берегу к своей одежде навстречу ей, медленно шедшей по воде, слегка поднимая платье.

Встретив мой восхищённый взгляд, она посмотрела спокойно и неласково и прямо спросила:

— Подсматривали, сознайтесь!

— Сознаюсь. Только правда — взглянул случайно, а после уже не мог оторвать глаз.

— Почему?

— Потому что вы прекрасны совсем по-особенному.

— Как это «по-особенному»?

Я стал объяснять поиски идеала древней красоты, и мы проговорили весь обратный путь. Говорил о культе великой богини в незапамятные времена матриархата, о половой магии, ритуальным назначением которой было поднять страсть нормального животного на высший человеческий уровень преклонения перед прекрасным и наслаждения им, не теряя ничего из огня желания. О мифе Цирцеи, красота и волшебство которой резко разделяли мужчин на две категории — превращая в свиней или делая достойным богини, её любви.

Ирина слушала так же безотрывно, как и в столовой у Марии Степановны.

— И для чего это всё вам? — спросила она, когда мы уже приблизились к памятнику.

— Мне кажется, что как биолог и как историк я смогу понять единство женской красоты, её основы, заложенные в нас.

— Зачем?

— Чтобы, поняв, было легче искать, сохранять, увековечивать её, а следовательно, накопить в человечестве для людей, а в чём же цель жизни, как не в сохранении и накоплении прекрасного?!

— Вот как, — неопределённо сказала Ирина, — но вы задержитесь здесь, дальше я пойду одна. Не нужно, чтобы нас часто видели вместе — это и для вас.

Я сделал пренебрежительный жест.

— И... для меня тоже, — тише добавила она.

Видя, что я собираюсь спросить её, она заранее отрицательно покачала головой.

— Но как насчёт встречи вечером где-нибудь в саду или за деревней?

— Сегодня нет.

— Как угодно, но мне очень понравилось раннее купание. Я не нарушу вашего уединения, если приду на тот же мыс. Только скажите откровенно, я вовсе не хочу быть навязчивым — это одно из самых отвратных свойств людей.

Ирина подумала несколько секунд, а потом сказала:

— Нет. Не нарушите. Но... вы будете подглядывать? Мне придётся одеть купальник, а это уже совсем не то.

— Подглядывать буду, — честно признался я, — это свыше моих сил — не смотреть, когда перед человеком такая воплощённая богиня. И не надевайте купальника — право же, сегодня всё было очень хорошо.

Я замолчал, увидев, как вдруг горько изменились черты её лица.

— Что такое? — встревоженно спросил я.

— Богиня... если бы вы... — она замолчала, с усилием проглотив нервный комок в горле. — Хорошо, до завтра!

И мы повадились вдвоём рано-рано ходить купаться на открытый мною «необитаемый островок».

Стояли совсем хрустальные тёплые дни середины сентября. Уехали все, кто был с детьми школьного возраста, поредел и взрослый состав отдыхающих.

Тогда Дом Писателей закрывался с первого октября, но я рассчитывал прожить до середины октября, а то и до конца его, если позволит погода. Но пока дни стояли удивительно жаркие, и тёплое море так ласкало загорелую кожу — я уже забыл про свои болезни, и только сердце ещё не пришло в норму, напоминая о себе при плавании. Но тело впитывало силу, а душа — простор моря, и идеал женской телесной красоты был рядом в солнце и море, чтобы восхищаться всей этой истинно эллинской природной комбинацией — право, это были хорошие дни.

Ирина привыкла ко мне и, очевидно, чувствовала, что я восхищаюсь ею как-то даже не по-мужски только, а по-художнически. Теперь она не отплывала дальше в море, а плавала поблизости, и мы «исследовали» берег и дно в тихие дни, а они всё стояли, как по заказу.

Через несколько дней где-то проходивший шторм нагнал волну, островок оказался затопленным волнами, и мы перекочевали внутрь маленькой бухточки, за мысок.

Устав от борьбы с волнами, я стал выбираться на берег, а Ирина отплыла подальше. Вдруг я услышал негромкий вскрик, обернулся и увидел, что Ирина хотела выйти на островок, через который катились валы, и вдруг упала.

Я кинулся, яростно одолевая удары волн, вышел на мель к Ирине. Она уже встала, уверяя меня, что ничего не случилось, но тут я заметил в схлынувшей воде, что её ступня кровоточит. Очевидно, она разбила ногу о какой-нибудь острый камень. Не говоря более ни слова, я схватил мокрую и нагую Ирину на руки, поднял и понёс, шатаясь под ударами волн. Она сделала попытку освободиться, но я держал крепко, вынес её на берег и опустил на песок около нашей одежды.

Ступня ниже косточки была разрезана не очень глубоко, но сильно кровоточила, и я принёс платок с водой, смыл кровь и песок и натуго забинтовал, совсем забыв о наготе своей спутницы. Только остановив кровь, я поднял голову и выпрямил спину, встретившись со взглядом Ирины, нахмуренным и пристальным.

Вдруг она залилась краской, и я почувствовал её всю, протянул руку под её плечи, другой опираясь на