Современная румынская повесть - Захария Станку

При свете фонаря он видел стоптанные каблуки на сапогах сына. С одного отлетела подковка во время его бесчисленных хождений по селу. В другое время старик не придал бы этому значения, но теперь этот стоптанный каблук с утерянной подковкой, словно символ беспокойства и неутомимости Иштвана, пронзил его в самое сердце. Дани Лукача обдало жаром, потом зазнобило, зубы у него стучали, и горящими глазами он уставился в темную ночь. Сапоги Иштвана, казалось, ожили, он слышал, как они топают по крыльцу, стучат у печки, шаркают по грязи и сухо поскрипывают по полу в воскресные утра. «Как же ты устал, сынок!» — вырвался у него беззвучный крик, и, хотя старик не мог объяснить себе, что с ним происходит, эти неподвижные сапоги, казалось, причиняли ему физическую боль. Он чувствовал, что именно они победили и устыдили его.

Он уронил голову на ноги Иштвана, обнял грязные сапоги, горло у него сжалось от боли, и, задыхаясь, Лукач крикнул:

— Иштван, сынок… Иштван… дите мое милое!

Директор легонько потряс его за плечо.

— Дядюшка Дани… мы поставим его на ноги! Не горюйте… мы его не бросим!

— Придвиньтесь, послушайте, как бьется его сердце, — сказала медсестра, чтобы хоть как-то утешить старика.

Дани Лукач с трудом прополз вперед по телеге и приложил стетоскоп к уху. Со страхом и надеждой он прислушивался к странным, до сих пор никогда им не слышанным звукам — биению сердца, напоминающему повторяющиеся взрывы. Эти слабые взрывы теперь — как ему казалось — были сильнее гудения трактора.

В конце села показались люди с фонарями. Во главе с сельским кузнецом возвращалась домой с ближайшего хутора одна из организационных групп. Кузнец, увидев сидящего на телеге председателя, весело помахал ему фонарем:

— Восемь человек вступило, прошу прощения! Восемь, товарищ Ковач!

Он был счастлив и не мог сдержать радости, он не знал, куда и кого везут на телеге темной ночью. Когда председатель крикнул ему, что произошло, рука его бессильно упала, он снял шляпу и, потрясенный неожиданным известием, остановился, глядя вслед телеге.

Дани Лукачу в свете фонаря долго был виден неподвижно стоящий, с непокрытой головой, темнолицый кузнец, который, казалось, отдает дань уважения его сыну, отчитывается перед ним прямо на дороге, держа в кармане восемь новых вступительных заявлений. И почудилось старику, что кузнец молча спрашивает у него: «А что сделал ты, Даниэль Лукач?» Старик отвернулся.

Село осталось позади, теперь они двигались по шоссе вдоль чужих полей. Дани Лукач не позволил отнять у него стетоскоп. Он был уверен, что, пока слышит биение сердца Иштвана, с сыном больше ничего плохого не случится.

Когда с горы они увидали освещенные окна больницы, он немного успокоился.

— Быстрее! — крикнул он трактористу и вновь погрузился в молчание.

Закрыв глаза, Дани Лукач прислушивался к странному биению, надежда вытеснила из его сердца все другие чувства. И будто кто-то задул свечи, мигнув, погасли в нем последние огоньки тщеславия и упрямства…

Ион Лэнкрэнжан

МОЛЧКОМ

Перевод с румынского Ю. Мартемьянова.

I

Висалом Лие записался в кооператив еще до того, как завершилось обобществление сельского хозяйства, — в феврале 1957 года. До тех пор он из года в год, с весны до осени и с осени до весны, не терял надежду, что должны же где-нибудь произойти перемены, и все эти «списки богатеев, налоги и надбавки, успехи и превышения» сгинут в прах заодно с теми, кто их выдумал. Позднее, увидев, что чаяния его напрасны, опомнился и разом решил вступить в кооператив. С этим-то чувством он и вышел в тот день из дому, захватив уже написанное заявление. Однако сомнения — примут ли — все еще не оставляли его. Поэтому он и не подумал идти в правление, как полагалось бы, а зашел к Симиону Брязу, который вот уже больше года был председателем кооператива, и без обиняков, чуть ли не с вызовом, что вовсе не было в его характере, спросил, могут ли его принять в коллектив, притом что человек он состоятельный, «богатей», а в прошлом примарь. Председатель нетерпеливо махнул рукой — брось, мол, болтать ерунду и подавай заявление, коли взаправду решился. Потом сменил тему, завел разговор о том, какие дела в хозяйстве, обращаясь к Висалому откровенно и доверительно, как к любому другому из односельчан, словно никогда и речи не было ни о списках, ни о мироедстве. Уж сам этот факт окрылил Висалома, если можно было так назвать чувство, которое охватило его тогда, после долгих лет изнурительных стычек; приободрившись, он еще крепче уверовал в правильность своего решения. «Ладно, Симион, — сказал он председателю, отдавая заявление, — теперь я уразумел, что почем!.. Начал понимать!.. Вступаю — и вся недолга!..» Потом с непривычным замиранием сердца ждал разбора заявления на общем собрании. Однако, к вящему его удивлению и к великой радости, потому как тут он уже не смог сдержать ликования — весь так и просиял, на собрании против него выступило не так уж много народу. Мнения разделились, кое-кто сперва возражал, кое-кто задавал вопросы, один щекотливей другого: «Почему это он всю жизнь так высоко обретался?», «Как в примари попал?!», «Что думает о коммунистической партии и социалистическом строе?» — однако под конец, когда перешли к голосованию, народ большинством высказался за то, чтоб принять. «Вот все вроде и прояснилось! — думал он, шагая после собрания домой, не обращая внимания на исподволь таявший снег. — Я сам так захотел… Теперь дело за ними. Хорошо бы и им там захотеть… То есть понять, что́ я для них… Однако пока суд да дело, надо бы, пожалуй, еще как-нибудь потолковать с Симионом Брязом. Он мужик башковитый, что ни говори… Теперь его черед думать, как лучше распределить работу. Кого куда поставить. Кому руководство поручить… От кого будет толк, от кого нет…» Он с головой ушел в свои планы и расчеты и даже не обратил внимания на те вопросы, которыми встретила его Марта, жена, стоило ему переступить порог дома. Об этом его решении она ничего не знала — услыхала от сторонних людей — и теперь требовала объяснения, почему он не спросил и ее мнения, не повременил с заявлением еще года два-три — глядишь, успел