Только не для взрослых - Ида Мартин

быть с ним, ощущать его и любить до умопомрачения. И, сколько бы я ни сопротивлялась, как бы здраво ни звучал голос разума, я совершенно ничего не могла с этим поделать. Словно все чувственное притяжение мира воплотилось в одном-единственном человеке. Проблемном, неблагополучном, странном, но на каком-то химическом уровне созданном именно для меня. И это потрясающее, неописуемое чувство всеобъемлющей близости было гораздо сильнее и платонической влюбленности в Якушина, и даже вполне себе физической привлекательности Тифона.

Наполненное нежностью касание рук, жаркое дыхание, запах, ставший уже совсем родным, настойчивые поцелуи с примесью горечи. В этот момент я бы отдала все, чтобы вернуться в один из тех жарких летних дней у него в деревне, где мы могли принадлежать друг другу в полной мере. Но не принадлежали, потому что в вопросах взаимоотношения полов я застряла где-то на уровне шестого-седьмого класса и панически боялась впускать в свою жизнь что-либо еще, совершенно не понимая, что невыраженную любовь нельзя держать в себе слишком долго, потому что либо ты сгоришь, либо взорвешься.

Поддавшись инстинктивному порыву, я ухватила его за ворот больничной рубахи и с силой потянула на себя, чтобы прижаться еще крепче, однако ткань оказалась слишком ветхая. Послышался треск, и ворот обвис, обнажив половину его груди.

Отодвинувшись, Амелин медленно опустил взгляд на дыру, затем перевел его на меня и с глубоким придыханием проговорил:

– Я по тебе тоже соскучился.

Рубаха болталась на одном его плече подобно нищенскому тряпью.

Хорошо, что это был корпус психиатрического отделения, потому что следующие минут десять мы хохотали словно буйнопомешанные и никак не могли остановиться. Стоило только взглянуть на жалкие свисающие лохмотья, как накатывал новый приступ смеха.

И мне было так хорошо оттого, что он смеялся, что мы оба смеялись, будто ничего ужасного не происходило.

Но потом я все же отдала ему свою куртку, и он принялся за еще горячую картошку. От нее шел пар и аромат расплавленного сыра.

Я протянула ложку. Но, вместо того чтобы взять ее, Амелин потянул меня за запястье и усадил к себе на колени.

– Странно, что у тебя может быть щетина. – Мне все еще было немного смешно.

– Тоня. – Он посмотрел с укоризной. – Было бы странно, если бы она была у тебя.

– Интересно, а если ты еще неделю не будешь бриться, докуда она вырастет?

– Думаю, до колен.

– До колен она вырастет лет через пятьсот.

– Хочешь, чтобы я просидел здесь пятьсот лет?

– Зачем ты поехал к Миле? – Схватив за подбородок, я заставила его посмотреть мне в глаза. – Если бы не то ужасное видео, где тебя бьют фельдшеры, я бы ни за что тебя не нашла.

– А что, есть видео? – Он заинтересованно оживился. – Ну и как я там?

– Как всегда: и смех и слезы. Но больше слезы, Амелин. – Вспомнив о записи, я снова почувствовала ком в горле. – И как же тебя угораздило так вляпаться? Почему ты не написал мне?

– Ты бы стала отговаривать.

– Я бы не стала отговаривать – я бы отговорила.

– Она умоляла. Сказала, что хочет покончить с собой. Рыдала. Прощения просила. Я подумал, что пьяная, и испугался. А когда приехал и увидел раскиданные вещи и сломанные стулья, решил, что у нее действительно срыв. Но, как потом оказалось, это она для врачей спектакль готовила, чтобы сказать им, что это я все разгромил.

От его близости, тепла и голоса все случившееся отступало, словно он снова рассказывает о чем-то из своего темного, оставшегося вдалеке прошлого, до которого нам больше нет никакого дела.

– Знаешь, даже в своих самых дурных мыслях о ней я не мог представить, что она способна так поступить. – Дыхание его сбилось. – Но теперь эта дверь закрыта навсегда. Ведь у любого терпения есть предел.

– Значит, ты не будешь против, если я попрошу Алёну рассказать на суде о том, что случилось с Гришей?

Амелин улыбнулся одними губами, потому что в глазах я видела боль.

В комнате твоей слышен шум ветвей,

И глядит туда Белая звезда.

Плачет соловей за твоим окном.

И светло как днем.

В комнате твоей…[4]

– Это означает да?

– Это означает, что я люблю тебя. – Он положил голову мне на плечо. – До сих пор не могу поверить, что ты не сбежала от меня к кому-нибудь стоящему и беспроблемному.

– Беспроблемных людей не бывает, а вот скучных, глупых и злых – полно.

– Можно тебя еще кое о чем попросить? – Вопрос прозвучал робко, словно ему неловко было об этом говорить. – Позвони, пожалуйста, моей Ларисе Владимировне, пусть она тоже на суд приедет.

– Я уже. И она в курсе. Вчера разговаривала с заведующим, но, похоже, Мила его подкупила. А когда этот суд?

– Если не перенесут, то во вторник.

– Как во вторник?

– С этими делами долго не церемонятся.

– Погоди, но мы же должны найти адвоката и собрать свидетелей.

Повисла тишина. Мне нечего было добавить, а он не хотел продолжать эту тему.

– Как дела у твоей мамы?

– Все хорошо. Ее скоро выписывают. Ребенок тоже в порядке.

– Я же обещал.

В коридоре послышались шаги, ключ в замке повернулся.

– Ну все, голубки, поворковали – и хватит. – Татьяна широко распахнула дверь, обозначая, что пора уходить.

– Можно еще пять минут? – попросила я.

– У меня планерка.

– Давайте я доплачу? Пожалуйста!

Она категорично помотала головой.

Амелин поднялся и снял с плеч мою куртку. При виде лохмотьев, оставшихся от рубашки, лицо Татьяны изумленно вытянулось.

– Думаю, вы достаточно повеселились.

Обхватив локтем за шею, Амелин быстро прижал меня к себе.

– Даже если больше ничего не будет, если ничего не получится. – Его кожа снова покрылась мурашками. – Я обязательно приду к тебе через зеркала, через стены или прилечу с чайками, а может, просочусь через строчки в стихах или старые шазамы. Просто наберись, наконец, терпения.

Я впилась в его предплечье ногтями и с силой закусила губу, чтобы не разрыдаться.

– Все получится. Все точно-точно получится. Теперь обещаю я.

– Спасибо, что зажгла в моей комнате свет. Это самое главное, что ты могла для меня сделать. – Коротко поцеловав в губы, он торопливо вышел за дверь первым.

Я протянула Татьяне тысячу рублей:

– Найдите пижаму ему, пожалуйста.

Глава 32

Никита

В субботу вечером позвонила Зоя. Я как раз возвращался от мамы.

– Можешь к школе подойти? – Голос у нее был резкий и недовольный.

– Могу. А что случилось?

Ничего не объясняя, она сбросила