Том 1. Романтики. Блистающие облака - Константин Георгиевич Паустовский

– Старая дворняга, – обозвал он капитана, прислонился лбом к косяку и задумался. Задумчивость эта была, скорей, оцепенением, – он не услышал стука в дверь. Стук повторился.

Батурин нехотя открыл. Тонкий силуэт женщины обрисовался на исписанной похабщиной стене. Она подняла глаза на Батурина, и он отступил. В темных этих глазах была брезгливая враждебность.

– Простите, – Батурин узнал ее низкий голос, – это вы ищете артиста Гаррисона?

– Да.

Она снова взглянула на Батурина, и на этот раз он заметил в ее глазах легкое смятение, потом вопрос. Батурин закурил и стал спиной к свету.

– В газете напутали. Я ищу не Гаррисона, а Пиррисона.

Того, что случилось, Батурин не ожидал. Он услышал крик, бросился к женщине и поддержал за спину. Мертво и страшно она свалилась на край кровати, руки ее свисали вниз, на одной из них Батурин увидел примету серебряный браслет. Он поднял ее лицо и одну секунду пристально разглядывал: оно было холодное и белое, как у мраморных богинь, о которых он думал утром. Он налил в стакан желтоватой воды из графина. Из него перед этим, видимо, пили водку: вода пахла спиртом. Зубы женщины стучали. Батурин заставил ее выпить несколько глотков.

– Прекратите бузу, граждане! – кричал внизу милиционер Коста. – Я тебе покажу хватать, идем в район!

– Как душно. – Нелидова открыла глаза, в них стояли слезы. – Даже голова закружилась. Если вам все равно, пойдемте к морю.

Они вышли. В кухмистерской было уже пусто, во дворе гармоника запутывала сложные лады. Шли молча. Молчанье было шумное от множества мыслей. Старухи протягивали букеты оживших к вечеру цветов и шептали:

– Возьмите для красавицы, молодой человек.

– Прежде всего скажите, кто вы и почему вы ищете Пиррисона?

Этот вопрос прозвучал как приказ. Батурин молчал.

– Ну, что же?

– В древней Греции я был бы героем, – ответил он с плохо сдерживаемой злобой, – а здесь я никто. У меня нет профессии. Я даже не знаю, сколько разрядов в тарифной сетке. Сейчас я – самоубийца. Вам этого достаточно?

Батурин услышал сдержанный смех.

– Бросьте дурить. Вы не похожи на самоубийцу. Почему вы ищете Пиррисона?

– Это занятие мне по душе. Я думал так, когда согласился его искать. Теперь я думаю иначе. Я ищу Пиррисона по поручению инженера Симбирцева.

– Кроме Пиррисона, он никого не поручал вам искать?

Батурин молчал. Он решил, что не надо скрываться, иначе провалится весь его план.

– Вы слышите? – Она тронула его за рукав. – Что же, вы не хотите отвечать?

– Я ищу Пиррисона и вас.

– Это подло! – сказала она резко.

Они остановились на пристани. Спазмы душили ее, она не могла говорить. Батурин насмешливо посмотрел на нее и заметил длинные ресницы.

«Как у Вали», – подумал он и пристально вгляделся в ее лицо. Оно было измучено, неуемная боль стояла в глазах. Батурин подумал, что вот эта женщина – жена Пиррисона, и вздрогнул от отвращения, от жалости, от мысли, что ее ждет, может быть, судьба Вали.

Старики с фонарями безмолвно удили бычков и сиреневую розмаринку. Чугунный маяк позванивал от вертевшегося фонаря, и то вырывался, то падал во тьму кузов турецкой барки.

– Это подло! – повторила она и отвернулась. – Это сыск! Как он смеет врываться в чужую жизнь! Как смеете вы…

«Ростислав» и «Алмаз» за республику,

Наш девиз боевой – резать публику,

орали на пристани мальчишки.

– Давайте договоримся, – сказал Батурин резко. – Ни Пиррисон, ни вы мне не нужны.

Ни мне, ни Симбирцеву, ни двум моим товарищам, которые ищут вместе со мной, – один на Кавказе, другой в Севастополе. В вашу жизнь никто не врывается. Мы ищем дневник вашего брата. Вы сами понимаете, что такая вещь не может быть частной собственностью. Вот и все. Я не сыщик.

Батурин закурил; при свете спички она мельком взглянула на него.

– Я не сыщик, – повторил он и поморщился. – Вы зря хотите обидеть меня. Эти поиски стоили мне дорого, они переломили мою жизнь (Батурин покраснел). Раньше я был пуст и скучен. Я был болен вялостью и отсутствием дерзости. Теперь не то. После того, что я испытал, никакими словами вам не удастся унизить меня.

– Что же случилось? – почти испуганно спросила она. – Я не понимаю. Договаривайте до конца.

– То, что случилось, к делу не относится. Дневник у вас?

– Нет.

– Где же он?

– У Пиррисона.

Батурин быстро повернулся к ней.

– Да, у него, – повторила Нелидова тихо.

– Где сейчас Пиррисон?

– Я не знаю.

– Не знаете? Хорошо. Так или иначе, мы его найдем. След в наших руках.

От моря тянуло неуловимым запахом ночи.

– Я сказал вам все. А что вы можете сказать мне? Я шпион, я действую подло – ладно! Пиррисона вы, кажется, ищете так же, как и я. У нас разные цели, но задача одна. Мне посчастливилось, и я нашел вас. Что же дальше? Вы согласны помочь нам или нет? Вы многое знаете о Пиррисоне, – если вы поможете, он будет найден быстро и все окончится, как в добродетельных американских фильмах: мы отберем у него дневник, а вы…

– А я?

– Вам вернут мужа.

Батурин был груб. В первый раз он так резко и не скрываясь говорил с женщиной. Он ждал дерзости и, как всегда, ошибся.

Нелидова молчала.

– Я жду. Если вместе – будем действовать; если нет – мы будем искать сами, как искали до сих пор. Конечно, когда Пиррисон будет найден, мы вас известим.

– А если я не соглашусь, что вы будете делать?

– Первым пароходом я уеду.

– Бросим играть в прятки. – Нелидова встала, глаза ее блестели в темноте. – Слова о сыске не относились к вам. Вы грубы, это естественно. Вы говорите, что поиски переломили вашу жизнь. Переломы даются трудно, но согласитесь, что я здесь ни при чем.

– Вы многого не знаете, – вырвалось у Батурина.

– Возможно. Не будем спорить. Сейчас я ничего вам не отвечу. Лучше завтра. Я даже плохо понимаю, что вы говорите. Ведь у меня же был обморок; неужели так трудно понять, как я разбита!

Батурин покраснел: он ждал дерзости и услышал почти мольбу.

– Ну, не сердитесь, – она взяла Батурина за руку. – Отложим до завтра. Проводите меня, я покажу вам, где я живу.

Жила она на горе, далеко от порта.

По дороге Нелидова украдкой разглядывала Батурина. Он нервно курил, свет папиросы освещал его лицо, и оно казалось то молодым и печальным, то резким и суровым.

На