Черное ожерелье - Шерхан Муртазаев

Листья тоскливой ивы отрываются от дерева и, кружась, падают в черную воду, где их подхватывают медленные струи, обжигают смертельными, ледяными поцелуями. Скоро поверхность ключа будет вся золотой от умерших листьев, и вода станет горькой и студеной.

Ноян посмотрел в сторону гор. Они уже стоят наполовину белые от выпавшего недавно снега. И снова вспомнилось мальчику, что зиму он встретит босой. Ноян написал письмо на фронт своему старшему брату, но оно так и лежало в кармане, стерлось, порвалось на сгибах. Мальчик умолял брата привезти ему с фронта ботинки. Очень просил. Но он не знал, куда посылать письмо. В последней весточке брат просил временно, пока он не сообщит родным свой новый адрес, не писать ему. Но прошло уже полгода, а обещанной вести нет…

Вдруг — чудо! То, что Ноян искал на небе, оказалось рядом, на земле. Поднялась пыль на дороге, что проходила у истоков сая. Одна за другой показались три крутых повозки. Вокруг разносился громкий говор, странные песни, в которых веселье было на грани рыдания. На зеленой лужайке цыгане остановили коней. С переднего фургона спрыгнул невысокий, коренастый мужчина с лохматой головой и крикнул:

— Оля!

Он притопнул ногой в красном сапоге, и тишина, нарушаемая до этого лишь всхрапом коней, раскололась на тысячи звуков. Только одна девочка не принимала участия в общей кутерьме. Она стояла в сторонке, прижав к груди худыми ручонками необычный чемоданчик. Огромные очи ее, казалось, видели нечто прекрасное и хрупкое, недоступное взглядам других, не причастных к высокой тайне. Иссиня-черные волосы свободно падали на плечи ночным водопадом. Она открыла футляр и достала невиданный кобыз. Ноян не знал, что это была скрипка. Неуловимо изящным движением подняла девочка смычок. Волнение стиснуло сердце мальчика. Он невольно послал гнедого вперед, к табору.

Прикрыв глаза густыми, длинными ресницами, девочка начала водить смычком по струнам.

Нояну раньше не приходилось слышать такой музыки. Она была похожа на волшебный звон хрустального утеса, когда он соприкасается с золотым щитом солнца. Или это голубой ветер играет на струнах лунных ночей? Или, может, искусный соловей рассыпает драгоценные трели в густой и ароматной ночи, когда самые неприступные красавицы теряют головы, когда глаза их становятся глубокими и томными от ожидания любви, а губы полнятся пьяным, терпким вишневым соком, губы, тугие и алые, полураскрывшись, ждут жаркого прикосновения?..

Мальчик забыл обо всем: о прошедшей зиме и о близких морозах, о своей обидной босоте, о старой матери, которая приходит ночью с плантаций свеклы едва живая, не в силах попросить воды, подкисленной куртом или айраном. Он забыл, как уговаривал его бригадир пропустить денек-другой занятий в школе, потому что некому смотреть за колхозными лошадьми… Ноян вспомнил слова матери о том, что перед концом света на земле прозвучит чарующая мелодия и околдованные люди уйдут за ней из этого мира, а обратно не вернется никто. Захотелось мальчику уйти за табором, ни о чем не думать, только слушать девочкину музыку. Но как забыть про смертельно усталую мать и вечно голодных братишек, которые так и норовят выпить весь айран, не оставив матери ни капли для шалапа[35]? Нет, никуда не уйдет Ноян. Эта музыка просто сон, потому что только во сне приходят такие сказочные видения.

Мысли его прервал лохматый мужчина.

— Эй, джигит! — позвал он по-казахски, словно вырос в ауле. — Чей ты сын?

— Шахамана.

— Отца, конечно, нет?

— Нет. (Откуда он знает об этом?)

— Брат на фронте?

— На фронте. (Откуда он знает?)

— Я твоего братана знаю. Он настоящий батыр. Увижу его, непременно от тебя поклон передам. Скажу, какой ты хороший в доме хозяин. Слушай-ка, не продашь ли жеребенка?

— Не продам. Это колхозный конь.

— Ох, и глупый ты, парень! Думаешь, я не знаю, что не от отца он тебе достался по наследству? Человек, у которого такой жеребец, не будет выглядеть босяком.

Ноян не знал, куда девать свои огрубелые, грязные ноги.

«А вдруг девочка услышала?» — испугался он.

Лохматый скрылся в повозке и вскоре вылез оттуда с ботинками в руках. С ботинками! Подойдя к Нояну, он перебросил связанные шнурками ботинки через холку гнедого.

— Возьми! Знаю, тяжело тебе. Брат вернется с войны, привезет получше, а пока и эти куда как хороши. Не на одну зиму обувка, надолго хватит. Не веришь? Я вижу, не веришь мне, парень. Думаешь, не такое время, чтобы бесплатно подарки делать. Не привык! А люди есть! И людьми остались! — вдруг закричал он с надрывом. — Верить надо! Или у меня сердца нет? Или мне не жалко смотреть на таких сирот, как ты?! — И вдруг заговорил спокойно: — Выручи, друг. Плохо дело без хомута. Мелочь, а без нее ни шагу. Выручи, парень! Достань какой-нибудь завалящий, а? Ты же знаешь, где лежат хомуты. Арбакеши сейчас распрягли лошадей и ушли на обед, так ты возьми один и принеси мне. Ни одна душа не узнает! А ботинки бери, бери! Я тебе верю как человеку, понял?

Ноян и сам не заметил, как погнал коня в сторону свекольного поля. Из-под ног гнедого с шумом вылетали перепуганные перепела. Фр-р-р! Только крылья трещали в осеннем воздухе. На желтой осенней земле ярко зеленела свекольная ботва да виднелись в рыхлой почве сладкие бока неубранной свеклы, белые, как курдючное сало. Стоят телеги, беспомощные и недвижные. И ни одной живой души! Только какие-то сварливые пичуги склевывают червячков с листвы.

На полном скаку подхватил Ноян первый же хомут, спрятанный в траве, как козла на кокпаре схватил, и понесся прочь, волоча за собой постромки. Он мчался прямо по свекле, и она сочно хрустела под копытами его коня.

Ноян швырнул хомут к ногам лохматого. Сколько горького пота впитал в себя этот хомут, потемнел, как небо в глазах усталого человека!

— Теперь уходи отсюда! — сказал лохматый.

Уходить не хотелось. Хотелось без конца смотреть на девочку с распущенными, льющимися по плечам волосами и слушать ее музыку.

— Убирайся! — зло закричал лохматый. Угрожающе придвинулись красные сапоги. Глаза смотрели холодно и зло, и не осталось в них дружелюбия и веры.

Уже отъехав, вспомнил Ноян про ботинки. Старенькая обувь, но кожа довольно прочная, настоящие рабочие ботинки. Казалось, зима уже не страшна, только не было радости в сердце. Словно снял он эти сапоги с мертвого человека украдкой.

Цыгане засобирались. Остались камни, из которых сложили они нехитрые очаги. Еще чадили угли, а табор уже двигался на запад.

«Мама обязательно спросит, откуда у меня ботинки. Что же ей сказать? Арбакеши