Студеный флот - Николай Андреевич Черкашин

7.

Следователь московской прокуратуры, майор с эмблемами юстиции на погонах с красными просветами, встретил меня в кабинете заместителя начальника политуправления. Коротко стриженный крепыш с цепкими острыми глазами не стал особо миндальничать и тут же приступил к допросу:

– Назовите свою должность… Где вы находились во время пожара?

– Я находился в четвертом отсеке вместе с двумя нашими механиками. Речь шла о ремонте электрокомпрессора.

Скажи ему – пили чай с вареньем, тут же возьмет на карандаш: чай ли мы там пили? Или почему пили в неурочное время? И еще множество всяких дурацких «или» и «почему».

– Была ли объявлена общекорабельная аварийная тревога?

– Была.

– Ваши действия по тревоге?

– Согласно корабельному уставу, я должен был находиться на центральном посту, а дальше действовать по распоряжению командира.

– Где был командир?

– Командир находился во втором отсеке, поскольку только что сдал командирскую вахту старшему помощнику.

– Старший помощник допущен к управлению подводной лодкой?

– Так точно.

– Почему вы не прибыли на центральный пост?

– Потому что межпереборочная дверь между четвертым и третьим отсеками была задраена, согласно требованию «Наставления по борьбе за живучесть».

– Вы пытались ее открыть?

– Это запрещено положениями НБЖ.

Майор юстиции быстро-быстро строчил протокол, а я не мог понять, к чему он клонит, кого он хочет назначить виновным? Командира, старпома, меня, механика?..

– Дайте свою оценку действиям старпома и механика.

– Оцениваю их действия как грамотные и соответствующие обстановке.

– Как вы оцениваете действия командира?

– Точно так же: грамотные и самоотверженные.

– Что, на ваш взгляд, послужило причиной пожара?

– Честно говоря, я бы и сам хотел знать ответ на этот вопрос… Предполагаю, что загорелась банка с отработанной регенерацией.

– А почему она загорелась?

– Любая капля масла, клочок промасленной ветоши… И даже вода может воспламенить отработанную пластину. Не говоря о свежей. Огонь вспыхнет, как при аргонно-дуговой сварке, причем горение будет даже под водой, поскольку вещество само выделяет кислород. Поэтому пластины регенерации извлекают из запаянных банок в резиновых перчатках и на резиновых ковриках, их устанавливают в ячейки переносных РДУ – регенерационных двухъярусных установок – строго вертикально. И точно так же расснаряжают. При этом все крошки или обломки пластин заметают обезжиренными металлическими метелками в те самые коробки, в которых они хранились. И делают это под строгим приглядом командира отсека…

Следователю явно надоела моя лекция, и он перебил ее очередным вопросом:

– Почему эти жестянки с отработанными пластинами оказались в трюме центрального поста?

– Перед всплытием лодки на поверхность весь мусор, который надо выбросить за борт, складывают именно в трюме центрального поста, поближе к шахте выхода. Так принято на всех подводных лодках. Специального места для хранения мусора, даже временного, на лодках нет.

– Хорошо. Я вас понял. Распишитесь здесь. И здесь… Свободны. Пока…

Итак, мы с командиром подследственные. Правда, опрашивают и других офицеров, и мичманов, и матросов. Но от этого не легче. Ясное дело, что никакой Ялты теперь не будет, как не будет и Батилимана.

Из Севастополя я возвращаюсь в Ялту, чтобы забрать свои вещи. На обед опоздал. Посмотрел, как беременная жена нашего минера Татьяна, прильнув к окулярам игрового автомата «Торпедная атака», азартно лупит по жестяным корабликам, и пошел на поиски пропитания. В гостиничном буфете помидоры с крилем и бутерброды с салом. То еще меню! Мою скромную трапезу завершил стакан подозрительно пузырящегося томатного сока.

– Сергеич! – радостно окликает меня зам с Б-45 капитан-лейтенант Главарев. – Какими судьбами?! Пойдем ко мне, у меня коко с соком, но другого цвета.

Главарев здесь тоже на отдыхе, но предпоходовом, урвал перед автономкой десять суток. Он деловито разлил «шило» и нарезал сало.

– Давай, за борьбу с пьянством на флоте!

«Шило», слава богу, оказалось разведенным. Но слезы на глазах выступили. Хорошая профилактика для несвежего томатного сока. Выдержит ли мой желудок эту «кровавую Мэри»?

– На эскадре вас чуть не похоронили, – качал бритой головой Главарев. – Таких кошмариков напридумывали – семь бочек реостатов. Как сам-то?

– В меридиане. Послезавтра снова на войну.

– Это ты правильно сказанул: на войну. У нас любят все выделять: боевая служба, боевая служба. А у погранцов не боевая служба? А в ПВО? Вот американцы правильно обозначают: боевое патрулирование. Приравнивается к боевым действиям в мирное время. А то – «боевая служба, боевая служба»… «У матроса суровая служба, так нужна ему девичья дружба. Рука жала, провожала…» – пропел Главарев хорошо поставленным баритоном. – За тех, кто в отсеках!

Опрокинули.

– Между первой и второй должно быть не больше 21 секунды. А знаешь почему? Мне тут Степа Квитко рассказал (мичман Квитко, начальник шхиперского склада, ходил матросом на знаменитой К-21 и был единственным ветераном войны в нашей бригаде). Так вот, в войну на лодках пушки были. И при всплытии артиллерийский расчет должен был занять свои места и изготовиться к бою за 21 секунду. Сечешь? Тот еще нормативчик – из шахты люка да на палубу… Ты чего такой невеселый? Переживаешь? Не бери в голову, бери в руки. У нас и не такое бывало. Лет десять тому назад рванул боезапас на Б-37 – слышал? Почти сотня покойников и две ПЛ в утиль. Служба такая. Боевая.

Глава четвертая. Город вздрогнул и застонал…

1. Башилов

О том жутком взрыве в Екатерининской гавани я слышал не от кого-нибудь, а от самого командира злосчастной Б-37 капитана 2-го ранга Анатолия Бегебы. В прошлом году нам пришлось делить одну комнату в хостинском санатории Северного флота «Аврора». Ему как старшему офицеру полагался отдельный номер, но свободного не оказалось, и его подселили на пару дней ко мне. По вечерам ходили в бар и пили там замечательное местное вино из подвяленного винограда. Бегеба оказался замечательным соседом, и даже когда он переселился в отдельный номер, мы не прервали наше знакомство.

После гибели линкора «Новороссийск» флот семь лет не знал большей беды, чем та, что стряслась в Северодаре на дивизии подводных лодок. Черный день – 11 января 1962 года – начался весьма буднично. Таково уж свойство всех роковых дней – обрушиваться как гром среди ясного неба. Впрочем, стояла арктическая ночь…

Большая дизель-электрическая подводная лодка Б-37 ошвартовалась в Екатерининской гавани у пятого причала. Того самого, у которого и по сию пору грузят на лодки торпеды. Командир – капитан 2-го ранга Анатолий Бегеба – только что вернулся из отпуска, его отозвали досрочно. В мире в который раз сгущались тучи – вызревал Карибский кризис. Б-37 стояла на боевом дежурстве, то есть в полной готовности немедленно сняться и выйти воевать.

Ранним утром экипаж – семь десятков матросов, старшин и офицеров – встречал командира в