Там, где цветет полынь - Ольга Птицева

– Мам, – начала она, чувствуя, как мягко ведет в сторону от усталости и страха.

Мать стояла спиной к двери, ее руки методично двигались – она раскладывала по полкам высушенное белье.

– Мама, – с нажимом повторила Ульяна.

Наволочка с синими ромбиками осторожно легла на верхушку ровной стопки.

– Нам нужно поговорить, – наконец решилась Уля. – Так не должно больше продолжаться. Я схожу с ума. Я не могу видеть, как тебе плохо, и знать, что ничего уже не исправлю. Мам… – Она сбилась, вытерла текущие слезы.

Розовая простыня аккуратно скользнула на верхнюю полку.

– Мы видели запись с камеры. – Ледяной голос матери пробирал до самых костей. – Никитка… Он минуту стоял на дороге перед тем, как выскочил грузовик.

– Да, я знаю…

– Он смотрел на тебя, а ты копалась в телефоне. У тебя было шестьдесят секунд, чтобы оторваться от экрана. И твой брат был бы жив. Но ты не сделала этого.

– Мам… прости меня.

– Не надо. – Она дернула плечом.

– Я не могу так больше. Ты меня не видишь. А мне тоже больно…

– Нет.

– Но что-то же надо делать… – Дрожащими пальцами Уля потянулась к матери.

Пододеяльник с багровыми цветами улегся на нижнюю полку шкафа.

– Да, нужно.

– Скажи мне… Просто скажи. Может, мы пойдем к врачу все вместе?..

– Нет. Не будет никакого врача. Просто тебе нужно уехать.

И снова Уля не поверила ее словам. Тогда ей казалось, что поломанную жизнь получится склеить так, чтобы не было видно швов и сколов. Непростительная наивность.

Мама медленно повернулась к ней лицом. Горе заострило ее черты, сделало их еще красивее. Мама стала чуть смуглее, звонче и пронзительнее. Правильной лепки нос шумно втянул воздух. Уля поняла, что мама из последних сил сдерживает крик.

– Ты не будешь здесь жить. Слышишь меня?

– Но куда мне… – Уля растерянно потянулась к ней, но мама отпрянула.

– Я ничего тебе не должна. Собирай вещи, я дам тебе денег на первое время. И уезжай.

– Мам…

– Нет, теперь у меня только один ребенок. И он умер. По твоей вине. – Мама прочистила горло, взяла стопку наволочек и, аккуратно обойдя Улю, шагнула к двери. – Постарайся уйти до того, как вернется Леша. Я не хочу, чтобы он все это видел.

Четыре следующих дня Уля проплакала в комнате Вилки. Та ходила вокруг на цыпочках, постоянно подогревая чай в прозрачном чайнике.

– Да она совсем свихнулась… – повторяла подруга, неодобрительно посматривая на стенку, за которой Уля больше не жила.

– Она права, – упрямо отвечала та. – Я виновата… И теперь просто не имею права жить с ними.

– Но она же твоя мать! – негодующе вскидывала руки мама Вилки – тетя Таня.

Уля только кивала, просматривая объявления о сдаче комнат. На пятый день уголок в дальнем Подмосковье нашелся. Мама Вилки отвезла ее сама, помогла затащить сумку с вещами и долго топталась на пороге.

– Ульяночка, мама остынет и побежит тебя искать. От горя у людей часто ум за разум заходит… – В добрых глазах тети Тани блестели слезы, и она смаргивала их. – Дай я тебя обниму… Ты сразу нам звони, если что.

Когда Уля закрыла дверь и принялась разбирать сумку, внутри оказалась целая кастрюлька домашних котлет и смятая пятитысячная купюра. Она и сама думала, что обязательно позвонит подруге, как только обоснуется на новом месте. Но потом это опять случилось – в грузном мужичке Уля разглядела инфаркт, снежной зимой, прямо на вечерней улице под светофором, и полынь широким потоком хлынула в тесную кабинку лифта, где они встретились.

Вот тогда-то Уля и поняла, что увиденный за секунду до своего появления грузовик не был странной реакцией сознания на стресс. А значит, в добрых глазах пухленькой тети Тани, да и в смешливых глазках Вилки тоже может вдруг качнуться мир и появиться знание того, с чем Уля не сумеет сжиться.

Длинный гудок оглушительно раздался в трубке, которую Уля прижимала к щеке. Она тут же представила, как недовольно вибрирует маленькая розовая раскладушка в маминой сумке. Как изящная рука долго копается в тканевых закутках, а потом находит гладкий пластик и вытаскивает его наружу. Как между тонкими мамиными бровями в секунду появляется складка, а взгляд холодеет.

– Да. – Знакомый голос заставил Улю подавиться заготовленными словами.

– Мам… привет, – просипела она, стискивая трубку во влажной ладони.

– Что ты хотела?

– Ничего. Просто услышать тебя. – Тишина, разбавленная телефонными шумами, заполнила линию. – Как дела?

– Я не могу сейчас разговаривать.

Три коротких гудка закончили бессмысленную попытку облегчить душу. Уля посидела еще немного на затоптанном полу. Мимо прошел мужик, от него пахло грязными носками и прокисшим пивом.

– Наркоманы чертовы! – ругнулся он, поднимаясь по лестнице.

Ульяна дождалась, пока хлопнет дверь, и встала. Голова шумела, а желудок постанывал от голода. Нужно было выйти на улицу, добрести до подвального магазинчика и купить какой-то еды. Но Уля добралась до своего этажа, покопалась ключом в замке и шагнула через порог. В это время суток общий коридор обычно тонул в сонной темноте. Только дверь в кухню могла скрывать за собой признаки капустной жизни Натальи. Семейство же Оксаны запиралось у себя – накормленное, отмытое, готовое к вечерним скандалам.

Но свет в прихожей сиял, по коридорчику сновали и топали, о чем-то нервно переговариваясь. Уля огляделась. Тяжелый шкаф, обычно прислоненный к стенке и забитый пыльным барахлом, оказался выдвинутым на середину. Толстые руки Оксаны в спешке вытаскивали из него тюки одеял, заношенных свитеров и коробок с обувью.

– Вселяется тут какой-то, – прошипела она, поглядывая на Улю через плечо. – Хозяин расшумелся, что я дверь приперла шкафом. А куда мне вещи девать? – И снова принялась копаться в пыльных залежах, сыпля отборной руганью, не замечая, что у ног ее возится Данила.

Уля проскользнула в свою комнату. Там было тихо и темно. Ей хотелось рухнуть на кровать не раздеваясь и уснуть так крепко, чтобы завтрашний день никогда не наступил. Но живот предательски крутило. Ульяна скинула куртку, сменила промокшие ботинки на тапочки и вышла в коридор.

Оксана уже стащила барахло в одну кучу и теперь ворошила ее, брезгливо морща мясистый нос. На кухне шумно ворочали ложкой в кастрюле. Яркий свет лампочки без плафона вгрызался в мозг. Уля стиснула зубы, распахнула холодильник – на ее полке лежали заветренный кусок сыра и пара кусков хлеба в прозрачном пакетике. Вытащив их наружу, она подошла к плите и поставила чайник. Безразличная ко всему Наталья продолжала стучать ложкой по дну кастрюли. На ее широких плечах небрежно висела