Белый кролик, красный волк - Том Поллок

Волк.

— Мам, — шиплю я. — Мама. Это что, будут показывать по телевизору?

— Он премьер-министр, Питер. Сюжет может попасть в новости.

Черт. Только не паниковать, не паниковать.

— Кто сидит рядом с нами? Ты их знаешь?

От кого из них стоит ожидать резких движений или громких звуков? Кто из них может напугать до чертиков? Кто из них может спровоцировать приступ?

Мама глядит на меня, хмурится и строчит что-то в блокноте, который неизменно при ней:

— Это мои коллеги, Питер, я давно их знаю. Все будет хорошо.

Хорошо значит обойдется, но в то же время почти, на грани.

Давний коллега, радостно смеясь, хлопает маму по плечу. Она бросает на меня встревоженный взгляд, как бы спрашивая, в порядке ли я, но я машу рукой, и он уводит ее здороваться со своими польщенными приятелями.

— Держи себя в руках, — бормочу под нос, но невидимые руки уже вцепились в меня мертвой хваткой, не оставив мне места для воздуха.

— Бел? — я сиплю почти беззвучно, потому что уже едва могу дышать. — Бел?

«Воздуха не осталось», — сообщают мои легкие.

Глупости, легкие, прекратите драматизировать.

Зал площадью шестьдесят четыре на двадцать восемь на тридцать метров. Даже с поправкой на внутренние стены, лестницу и потолочные своды остается более пятидесяти тысяч кубометров полезного воздуха. А это больше, чем я способен надышать за год, даже если сделать зал герметичным.

Нашли на что жаловаться, мистер и миссис Легкие.

Я смотрю на часы: 10:45. Целых два с половиной часа, прежде чем я смогу отсюда выйти, а я веду диалоги с легкими.

Черт.

У меня трясутся руки, и открыть коробку удается только с третьего раза. Я глотаю лоразепам, не запивая. Таблетка дерет горло, как колючками. Я озираюсь в поисках Бел и замечаю ее в компании чернокожей женщины в зеленом платье. Они мило беседуют, и Бел улыбается, но впервые на моей памяти лицо сестры не приносит успокоения.

«Что? — спрашивает она одними губами, недовольно хмуря лоб. — Что случилось?»

Я развожу руками. Ничего. Ничего не случилось. Это адекватный, рациональный ответ. Просто здесь слишком много людей, или слишком мало, или столы расставлены недостаточно равномерно, или электрическое освещение излишне в помещении с тремястами шестьюдесятью восемью стеклами в окнах, или что-то еще, что-то совершенно нормальное, что сегодня так и вопит: не так, не так, не так, не так.

Я чувствую, как теряю контроль. Слышу знакомое клацанье когтей доисторического ящера, крадущегося по катакомбам моего мозга. Он отдирает мои руки от рычажков управления и обхватывает их своими чешуйчатыми лапами. Я борюсь с ним, но знаю, что это безнадежно.

Пот уже заливает мне глаза жгучими ручейками, и я смаргиваю. Мне подмигивает красная лампочка на камере. Или мне показалось? Нас уже снимают? До начала церемонии еще больше получаса. Рабочий волочит по залу чемоданчик с техникой. Колеса вращаются по кафелю, рыча как…

Волк.

Стая черных пауков разбегается перед глазами. Люди обращаются ко мне, но я не слышу, что они говорят. А теперь на меня смотрят лица — растерянные, встревоженные, а теперь размытые, потому что я прихожу в движение, поворачиваюсь, кружусь, чуть не теряя равновесие, бросаюсь к выходу. Пятьдесят три шага — я считаю.

Пятьдесят два, пятьдесят один…

— Питер! — Мамин голос остался далеко позади.

ПЕРВОЕ: Двигайся.

Движение полезно, оно заставляет дышать. Только не сегодня, не сейчас. Я спотыкаюсь, я задыхаюсь, я захожусь кашлем, но каким-то образом не прекращаю бега. Постой. Отдышись секунду, подумай. Но ноги не слушаются. Я бегу по коридорам, мимо стеклянных витрин с бабочками. Чернильные кляксы глазков на их крыльях провожают меня взглядом. Колкие мурашки проносятся по мышцам, когда я машу руками. Я не чувствую ног.

Как я сюда попал? Где поворачивал? Я оглядываюсь. За моей спиной тянутся неотличимые друг от друга темные каменные коридоры. Отсюда до зала — один поворот или двадцать?

— Питер!

Мамин голос слышен еле-еле, и все равно он кажется злым и недовольным.

Я не знаю, как далеко меня унесло. Остановись.

Поверни обратно. Ты все испортил.

Не могу.

Смаргиваю пот с глаз и вижу окаменелый оскал динозавра. В отчаянии пытаюсь навести в мыслях порядок. В скелете динозавра двадцать три кости; двадцать три — простое число, первобытное; эти кости — простые числа древнего ящера, нерушимые и неделимые.

Не получается. Я снова срываюсь на бег. Свет меркнет, и стены словно исчезают, и я не вижу вокруг себя ничего, кроме скелетов в окружающих меня шкафах. Ноги ноют от напряженного бега. Чувство, как будто что-то давит мне в спину, словно темнота обрела плотность. Я бегу, разрезая уже не воздух, а землю. Я погребен и незряч. Я так больше не могу. Грудь сейчас разорвет. Я торможу, хочу откашляться. Ноги подкашиваются подо мной. Мистер и миссис Легкие доверху засыпаны темной сырой землицей. Я слышу приветственные шепотки окруживших меня скелетов, моих товарищей по погребению.

— Питер! — Это мама, все еще откуда-то издалека, но с оттенком истерики в голосе, как будто она не может держать себя в руках. Мама всегда может держать себя в руках. — Питер!

Боже, вот сейчас я реально облажался. Поставил ее в неловкое положение, перетянул одеяло на себя.

ВТОРОЕ: Говори.

— Сон. Сын. Слова. Б-б-блин! — Язык онемел, мозг тоже, и слова не идут.

— Питер…

И затем:

— НА ПОМОЩЬ!

Что? В темноте я поворачиваюсь на звук. Хочу бежать назад, но не знаю, где это «назад».

— ПОМОГИТЕ!

Похоже, она напугана не меньше моего. Ей нужна… (я с сомнением качаю головой)… маме нужна моя помощь?

— ПИТЕР!

Боль. В ее голосе я слышу боль.

ТРЕТЬЕ: Считай.

Сосчитай шаги. Развернись. Иди к ней. Иди.

— Один. Один. Один. — Я как будто не знаю других цифр.

— ПИТЕР!

— Один, — снова и снова выдавливаю я, по-прежнему беспомощно поджав под себя ноги. — Один. Один. Один. Один. Один.

— Пожалуйста!

Один.

— НЕТ, ПРОШУ ТЕБЯ!

Один.

— ПОМОГИТЕ!

ЧЕТВЕРТОЕ: Поешь.

Я сую костяшки пальцев в зубы и сжимаю челюсти. Рот наполняется теплой жидкостью, и я рефлекторно выплевываю. Первобытные скелеты столпились вокруг меня в безмолвном одобрении, а я жую и грызу, стараясь откопать свою собственную нерушимую, неделимую часть. Боль пронзает запястье, лезет в грудь и оживляет ноги. Я снова бегу, — во всяком случае, плетусь, на ходу сплевывая кровь.

— Мама, — хриплю я. — Мама!