Написать президента - Лев Горький

А ведь этот творцун в принципе пишет прозу, и писал тогда, когда я еще в школе буквы учил… И Борис Борисович может обратиться и к нему, ведь фамилия известная, примелькалась за много лет…

Нет, нет! Нельзя же видеть конкурентов во всех подряд!

— Эй, братан! — Петька помахал рукой у меня перед лицом. — Да ты вообще сам не свой! Происходит чо?

Густой жар стыда облизал мое лицо изнутри.

— Я… ну… — От оправданий меня спасло появление Маши.

Мелькнула в толпе знакомая головка, трехцветная прическа, и я забыл обо всем, даже о псах режима и кровавом тиране. Разве что отметил, что рядом с ней стоит Равиль Шамсутдинов, главный литературный татарин Всея Руси.

На эту должность, нигде не прописанную, но четко ощущаемую, он назначил себя сам.

Мы с Равилем жили в одном номере на подмосковной конференции «Литература свободы» два года назад, и он меня достал тем, что постоянно демонстрировал, какой он умный, а я тупой. Только благодаря моей несказанной доброте, великолепной терпимости и удивительной скромности я не оставил в комнате его труп, украшенный пустыми бутылками.

— Извини, сейчас, — буркнул я, и рванул через толпу, словно ракета.

Маша увидела меня, но тут же отвернулась и гордо вскинула подбородок.

— Привет, солнышко. — Я взял ее за руку, но она стряхнула мою ладонь, как ядовитое насекомое. — Ну чего ты? На что ты обиделась?

Шамсутдинов исчез, пока я пробивался через скопище народа, но меня это не расстроило.

— Сам подумай. Я не хочу с тобой разговаривать. — Произносилось это в сторону, будто бы не мне, но уходить Маша не спешила, так и стояла на месте, напряженная, точно пружина.

О, горды нравом девы московские, и тщеславие их превыше гор земных и облаков небесных! Понты же их, словно жемчуг из глубин морских, сверкают на солнце, а нрав дев сих подобен нраву зверя хищного, дикого, рыкающего!

Вот в чем пророки израилевы были молодцы — от женщин они держались подальше.

— Ну солнышко, я же твой котик, у меня лапки, — забормотал я, пытаясь снова взять Машу за руку, от чего она уклонилась. — Ты же такая офигительно красивая, понятное дело. Талантливая и великолепная… Ты порвешь этот фестиваль, словно горилла презерватив…

Ледяное лицо моей подружки начало понемногу оттаивать.

Со сцены неслись забористые вирши про козлов, слонов и прочий животный мир, но мы не слушали. Мы существовали в отдельной, волшебной реальности, где находились только вдвоем, видели и слышали только друг друга, и ничто не имело значения, кроме наших глубоких и невероятно искренних чувств.

— Мы же с тобой единое целое, — продолжал я, и Маша опустила голову, улыбнулась. — Между нами нет тайн и секретов, мы не можем расстаться…

Но тут я осознал, что несу, и уже сам смерзся в снежный ком, превратился в ледышку. Нет, я соврал, ведь я не смогу рассказать ей, что произошло со мной сегодня, о «молодцах из ларца» и Борисе Борисовиче, и вовсе не потому, что мне велели молчать, и не потому, что Маша не умеет держать язык за зубами.

Умеет, когда дело касается серьезных дел.

Но она ненавидит сумасшедшего тирана всем сердцем, мечтает уехать из «этой страны» (тм), поселиться в Америке, где не надо бояться полиции, где нет тупых чиновников, преступности и бедности, все богаты и счастливы. На мои попытки намекнуть, что не все в Штатах так уж радужно и что вообще неплохо бы для начала выучить английский, она огрызается, словно гиена, и злится всерьез.

Это что, мне придется скрывать от нее, за какой именно заказ я взялся… если возьмусь? Или придется отказаться, поскольку я не смогу обманывать любимую женщину? Отличный выбор, просто супер.

— …потому что я люблю тебя… — Язык мой продолжал молоть стандартную примирительную чушь, но уже без прежней убежденности, и Маша это почувствовала.

Она резко глянула на меня, колыхнулась трехцветная челка над голубыми глазами.

— Любишь? Если бы любил, то вел бы себя по-другому, а не как последний гад! Отвали! — Маша оттолкнула меня и зашагала туда, где приплясывали, таращась на нас, две ее подружки-подпевалы, из той породы, что такие все поэтические и на всех тусовках пасутся, но срифмовать могут только «попа» и «жопа».

— Солнышко, стой… — попытался воскликнуть я, но червь сомнения, точивший внутренности, помешал сделать это с душой; этой самой души, превратившейся за день в какие-то ошметки, как раз и не хватило, чтобы возглас мой прозвучал искренне и душевно, душещипательно и удушающе.

Вышел жалкий писк, и Маша лишь негодующе фыркнула.

Подружки обступили ее и зашептали с двух сторон, бросая в мою сторону любопытно-ядовитые взгляды. А я, понурив голову, поплелся туда, где ждал меня Петька в компании двух свежих бокалов пива на стойке.

— Эх, братан, — сказал мой друг. — Чо ты прям на нее как ваще, а? Ведь не так надо! Вытрешь об нее ноги, так она сама прибежит! А будешь за ней бегать, так она ноги вытрет! Закон природы, епта.

— Люблю я ее, — отозвался я.

Рифмоплет-зоофил сцену покинул, и около микрофона бесновалось существо неопределенного пола, неведомо почему считавшее себя поэтом и путавшее с талантом умение публично впадать в истерику.

Я пил пиво, но не чувствовал вкуса, слышал голоса, но не различал слов, мне хотелось лечь прямо тут, под стойкой, и умереть, ведь я позорно упустил, профукал шанс помириться… Котик, лапки, солнышко — какие глупости, теперь так и буду жить в пустой квартире, питаться сосисками и пельменями, а за сексом обращаться с женщинам с пониженной социальной ответственностью.

И поделом мне, ведь я бездарность, ничего не значащий ноль в этом жутком мире громадных безжалостных чисел…

— Хорошо, братан! — Поток молчаливого самобичевания прервал Петька, хлопнувший меня по плечу с такой силой, что внутри недовольно закряхтели и «тварь дрожащая», и «право имею», и все остальные мозговые паразиты, без которых творческий человек не может считаться полноценным.

— Ты же это, восходящий звездун отечественных словес, или как там тебя величают, — продолжил он. — А это что значит, в натуре?

— Что? — тупо спросил я.

— Что не годится тебе слюни распускать! — Последовал еще один оживляющий удар по плечу, которое болезненно заныло. — Точно любишь? Тогда действуй! Чего ты тут расселся? Пойдем за цветами.

Я захлопал глазами, точно ошалелый голубок — крыльями.

Точно, и как же я сам не догадался, всему виной проклятое похмелье и незваные гости из прямой кишки госбезопасности!

— Пошли! — Я решительно соскочил с табурета.

***

В «Крокодила» мы вернулись через полчаса,