Ступени ночи - Милош Латинович

Иньиго Асприлья думал, что никогда больше не увидит такой непогоды, но знал, что распорядок бед и счастливых дней не составляет он, но Всевышний, в исключительное воображение которого и способность превзойти умом людской род он не сомневался.

– Расскажи ту любовную историю, – сказал Фра Торбио, так непоколебимо уверенный в роде страдания приятеля, и до самого носа, острого, как кончик сабли, укутался плащом. В темноте сумерек светлели лишь его синие зрачки.

– Как ты узнал мою муку, амиче?

Тот не ответил. Иную тьму отыщешь в дыхании собеседника, иные истины заметишь в кристальной слезе, сокрытой в уголке глаза. Опыт, собранный на утесе жизни, обучает как прилежный и настойчивый учитель. И больше того.

– Я приехал из Рагузы, – начал Асприлья.

– Она живет там?

– Это город на берегу моря. Каменная крепость, на башне которой пляшет стяг свободы. Иначе его зовут республикой с семью флагами. Там я скрывался несколько месяцев после сербского восстания в Банате, – проговорил Иньиго.

– Я помню, друг мой. Ты был на стороне побежденных?

– Да, таково было задание – ты забыл, что я Божий посланник, а те, что боролись нагими под знаменем Саввы Неманича, были мои братья. То была неравноправная битва. Мы не могли уберечь Бечкерек от турок, но Бог, очевидно, желал подготовить нас к некоему новому времени, некоему новому столкновению. Правду сказать, мы победили в нескольких предыдущих сражениях, но турецкое войско было лучше вооружено и превосходило числом. У солдат война в крови, они выбрали такую жизнь, подготовлены к ней, экзерцир укрепляет их. А крестьянин, брат мой, загорится как сухая трава, как жито на солнце, – обезумеет человек от бессилия, от нищеты и унижения, внезапная храбрость его окрылит, и он мчится в бой, не щадя ни себя, ни противника, но после боя, после победы, он ищет своих, ищет жену, детей, смотрит, что с домом, который он защищал, – ему хочется вернуться домой, пообедать в полдень и вечером лечь в чистую постель с женой. Крестьянин – не воин. Это нас и сломило. Число и упорство, – рассказывал Асприлья.

– Тот православный поп не мог ничего поделать с Богом? – язвительно спросил Фра Торбио.

– Нет, компадре, добрый поп ничего не смог поделать. Теодор Несторович был хороший человек. Почтенный и воспитанный. Он встал со своим народом и был храбр и мудр, но не военачальник. Умер как мученик за веру и честь. Такие люди редки, не так ли? – спокойно ответил Асприлья.

– С него живьем сняли кожу. На площади, перед толпой, которая испускала восторженные крики, – напомнил Фра Торбио.

– Я видел это, сокрытый среди многочисленных зевак. Жутко, компадре, – сказал Иньиго Асприлья.

Оба некоторое время помолчали.

Анджелия, крупная черноглазая женщина, владелица корчмы, принесла им немного черствого хлеба и козьего сыра, а затем и кувшин крепкой зеленоватой ракии на травах со склонов Семеника.

– Анджелия, Анджелия, как сердцу ты мила, – весело продекламировал кастильский береговой бродяга.

– Рыцарь, время не то, да и намерение твое не годится, – решительно пресекла женщина его слова и пошла дальше по своим делам в переполненном кабаке.

– Скрытая ярость, которую терпят, ярость, рожденная в одиночестве, как вулкан, взорвется однажды, – улыбаясь, ответил ей Фра Торбио.

Анджелия Дарчувич скрывалась на горе Семеник, пока Банат горел в сербском восстании. Ее отец, Йован, послал девушку в село Понеаску к родне жены. Семейство Бегу было многочисленным: мужчины были рудокопами и копали железную руду в ужасных ямах рудников в долине реки Бистры, а женщины пасли на зеленых холмах скудные стада и занимались домашней работой.

Йован Дарчувич двинулся на войну против турок, защищая дом и имение, и с тех пор был утерян всякий его след. Анджелия проводила дни в благоухании и роскоши горной зелени, среди работящих женщин и необычно тихих детей. Ночами она крадучись выходила из дома, смотрела на звезды и бродила узкими переулками, мимо домов, вросших в ночную тишину, желая шагнуть в небо. Днем Анджелия ходила по лесу и зеленым холмам, собирала одной ей известные травы и терпеливо готовила лечебные масла и настои, которыми пресную водку рудокопов превращала в изысканную ракию на травах. Она часто думала об отце. Смотрела вниз на дорогу, что вела к долине, веря, что он внезапно появится, пошлет кого-то за ней или хотя бы глашатая, чтобы тот принес известия. Но вестей не было. Анджелия Дарчувич понимала язык птиц и знала от них, что происходит в городах Баната, в равнинной земле меж реками. Знала Анджелия, в какой битве одержана славная победа, кто остался без дома, а кто без головы. Глашатаи принесли весть о том, что Синан-Паша, прогневавшись на сербов, приказал привезти из монастыря Милешевы мощи святого Саввы, чтобы турки сожгли их на Врачаре над Сингидунумом, поскольку банатские повстанцы носили знамена с ликом их святителя.

Одинокие дни в Понеаску Анджелия проводила, отказывая воздыхателям. Она была уже девушкой на выданье, но без отцовского благословения замужество совершиться не могло. Анджелия безмерно любила отца, и долгая разлука с Йованом Дарчувичем превращалась в рану болезненной утраты.

Когда после четырех месяцев войны перед многочисленной турецкой армией пала крепость Бечкерек, первое восстание сербов против турок, два века спустя после косовской эпопеи, приблизилось к новой трагической развязке. Теодор Несторович, храбрый священник из Вршаца, был казнен в Тимишоаре. То было представление жестокого триумфа. Никто не превосходит победителя в жестокости.

В то утро, когда птицы в клювах принесли клочки окровавленного мяса, выклеванного из груди православных мучеников, Анджелия знала, что время перед ней грядет суровое и грубое, без любви и внимания. В тот же день она стала собирать свои вещи в потертую кожаную торбу и попросила дядю Флорина позволить ей вернуться в город. В дом ее семьи.

Спустившись в долину, Анджелия должна была начать все сначала. Отца она не искала: знала, чувствовала, что его нет в живых, а тягостные поиски мертвого человека только углубили бы бездонную пропасть страдания. Анджелия воткнула крест из орехового дерева над пустой могилой в тени липы и посадила два побега герани.

Серая сова, которая вдруг прилетела в тот день, осужденная летать между двух светлостей, осталась в кроне липы бдеть, ждать и караулить, на случай, если откуда-то вернется потерянная душа Йована.

Анджелия Дарчувич была