Пограничник - Павел Владимирович Селуков

Лена ездила летом в Болгарию и рассказала мне, что потеряла девственность с итальянцем. Попросила никому не говорить, а я всем растрепал. Мне было плохо, я хотел лететь в Италию и убить всех Джованни, так его звали.

На передний план выступили Панц и Пейджер. Жданов и Вова Бумага стояли рядом. Жданов спросил:

– Ты чё на нас напал?

– А чё он сигареты у меня забрал. При ней.

Я кивнул на Вову и Лену. Жданов продолжил:

– Ты по фазе поехал? С ножом из-за сигарет.

– А ты не трогай чужое, и ножа не будет.

Пейджеру надоело.

– Хорош этот треш-меш. Принес чё-нить?

Я достал бутылку, протянул Пейджеру.

– Пейджер, ты хотел бутылку, вот бутылка, Панц, ты хотел пойло, вот пойло.

Пейджер отреагировал:

– Синдикат?

Я промолчал. Синдикатом на Пролетарке называют бормотуху. Толпа сгустилась, как туча. Я посмотрел на Лену. От нее помощи не жди. Ей пятнадцать, ему двадцать три, Лена млела. Рука Цаплина была за ее спиной, но вряд ли на спине.

Пейджер открыл бутылку и глотнул, тут же сплюнув на асфальт. Он был в ярости.

– Тут вода! Ну всё, пиздец тебе!

Пейджер отшвырнул бутылку. Туча стала грозовой, я достал нож и подкову. Вова бросился к лавке и прибежал с тремя арматурными прутами, один оставил себе, а два других сунул Пейджеру и Панцу. Приготовились. На короткую секунду мне это польстило. Я прижался спиной к забору садика. Перелезть я не успевал, бежать было некуда. Пейджер замахнулся, я выставил нож, надеясь принять прут на гарду, но это была обманка, Пейджер ударил по ногам, каким-то чудом я успел подпрыгнуть. Раздался резкий властный свист. Будто Соловей-разбойник свистел купцам незначительной гильдии. Все обернулись, а я видел и без этого – к нам шел Олег, а за ним еще человек пятнадцать, все в черной одежде. Олег рассек толпу и встал рядом со мной, остальные тоже заняли мою сторону. У «цаплинских» вид был ошарашенный, будто они смотрели один фильм, а начался другой. Где главные герои не они. Паузу прервал Олег:

– О чем трем?

Жданов высказался фальцетом:

– С ножом на нас бросился!

Олег заметил:

– Я бы тоже бросился. Вы у него сигареты отжали при девушке. Беспредельщики.

Слово «беспредельщики» ухнуло в наш водоем, как голый мужик в прорубь. Заговорил Цаплин:

– Олег, пусть сами решают.

– Пусть. А чё ты тут делаешь тогда?

Олег посмотрел на Лену:

– Тебе сколько лет?

– Пятнадцать.

Олег удивленно посмотрел на Цаплина:

– Ты охуел?

– Чё?

– Ей пятнадцать! Возраст согласия шестнадцать! Ты педофил?

– Олег, да ты посмотри на нее!

Олег посмотрел:

– Домой! Еще раз с ним увижу – на голову наступлю.

Лена испуганно ушла. Все стояли будто загипнотизированные. Олег шагнул к Пейджеру и Панцу.

Пейджеру:

– Тебе бутылку принесли?

– Да.

– Ты доволен?

– Да.

Пейджер смотрел за плечо Олега, словно кого-то там высматривал.

Олег обратился к Панцу:

– Ты пойло хотел. Напился?

Панц наклонил голову вбок и сделался беззащитным, как ребенок. Мне было его даже жалко.

– Напился.

Олег возвысил голос:

– Есть еще претензии к пацану, или вопрос исчерпан?

Туча медленно расползалась на облака, все уходили, как будто по своим делам.

Цаплин нашел в себе силы ответить:

– Исчерпан.

Так я стал человеком Олега или «воронцовским» – фамилия Олега была Воронцов. Тогда я не знал аббревиатуры ОПГ, но скоро узнаю. До сих пор, глядя на тот отрезок жизни, я вижу его то в извиняющем, то в осуждающем свете, и каждый такой взгляд в минуту взгляда кажется мне объективным. «Нет, мы не были ОПГ!» «Господи, мы были ОПГ!» Надеюсь, письменное изложение тех событий поможет мне преодолеть искажения памяти, и я увижу правду.

После стрелки мы пошли на веранду. Не все, а, как я понял, ближний круг. Невысокий коренастый парень с громким и каким-то оскорбляющим все сущее голосом предложил «взять топлива». Парня звали Дюс. Сначала он был Андреем, потом Дрюпой, затем Дюшей и в конце концов стал Дюсом. Олег дал ему две тысячи, отсчитав их из пачки. Я видел пачку отца, когда он приходил с зарплатой, его пачка была в два раза меньше. С Дюсом пошли братья Завьяловы – Лёха и Миша. Они были близнецами, но не двойняшками. В их облике было аккуратно все – от ботинок и ногтей до стрижек и приглаженных воротников футболок поло. Оба благоухали резковатой парфюмерной водой, именно парфюмерной, а не туалетной, потому что парфюмерная дольше держит запах, все пацаны пользуются парфюмерной, туалетной «прыскаются фраеры». Лёха то и дело доставал расческу и расчесывал не нуждающиеся волосы. Миша поправлял складку на джинсах у ботинок, а потом поставил ботинок на лавку и полюбовался на него в профиль. Он недавно их купил. Ботинки фирмы Timberland. Это было очень важно. Спортивный костюм обязательно Nike, причем они говорили не «Найк», как мы все, а «Найки». Когда появится интернет, я случайно узнаю, что они говорили правильно. Зимой они носили тонкие дубленки из «Снежной Королевы» и штаны фирмы Columbia. Не было интернета, не было Lamoda, но они откуда-то всё это знали. Читали глянцевые журналы? Тогда я не спросил, а сейчас уже поздно.

Когда Дюс, Миша и Лёха ушли, на веранде остались я, Олег и Ильяз. Ильяз был коренастым круглолицым татарином с бледной мучнистой кожей. Он подкалывал всех, кроме Олега. Позже, наблюдая за ним, я пойму, что он не участвует в общей беседе как бескорыстный участник, он ищет, кого бы подколоть. Если б Ильяз был поляком, его фамилия была бы Издевальски. Своим поведением Ильяз довел всех нас до странной формы любви. Когда его выбор падал не на тебя, ты выдыхал и даже любил его за такой выбор. Приколы Ильяза не носили чересчур обидный характер, он тонко чувствовал грань, за которой может последовать мордобой. Например, он удачно пошутил, и Дюс подставил ему ладонь, чтобы Ильяз дал ему «пять». Ильяз замахнулся, но в последний момент замер и спросил:

– Ты не дрочил сегодня?

Дюс сдулся, его прекраснодушный порыв опал вместе с рукой. Однажды я рассказывал Ильязу про Лену, какая она умная, интересная и все такое. Я увлекся, говорил с жаром, махал руками, Ильяз благодушно кивал. Потом он посмотрел на меня и сказал:

– Зачем ты мне это рассказываешь? Мне неинтересно.

Я будто налетел лицом на стену. Ильяз и был стеной. Стеной, о которую разбивались чистые, иногда глупые, но подлинные порывы. Вскоре я возненавижу его. Он станет мне неприятен, как острый камешек в ботинке. Я захочу его вытряхнуть.

А тогда, на веранде, пацаны притащили ящик пива, две водки и закуску. Олег протянул мне бутылку пива, я взял, открыл и сделал пару глотков с таким видом, будто до этого уже пил. Я не любил алкоголь, но тут попал под власть момента и хотел быть таким же взрослым и уверенным, как все вокруг. Вряд ли в тот момент я стал алкоголиком, хотя так и вижу весело переглядывающиеся отцовские гены. Да и путь к своему алкоголизму я начал, наверное, не тогда. Но вот связка алкоголь = отдых начала оформляться в тот день, больно уж приятно было стоять со старшаками, рассказывать им, как отметелил Жданова и Вову, и ловить одобрительные взгляды, похвалу. Я нуждался в похвале. Мама хвалила меня, но по таким поводам и так избыточно, что я давно пропускал ее похвалу мимо ушей. Папа не хвалил меня никогда. Этого мимо ушей я не пропускал. Отец требовал – быстрее, выше, сильнее. Я умирал в зале, отжимался дома на кулаках, истязал себя на турнике так, что к вечеру у меня тряслись руки, а мозоли были такими, что однажды Олег скажет: «Как девку по титьке гладить будешь? Поцарапаешь». Постепенно закрадывалась мысль, что я никогда не стану предметом отцовской гордости, что бы я ни делал. Но пока я стоял на веранде и купался в похвале, как дельфин в Средиземном море.

Олег почти не пил. За весь вечер он выпил две бутылки легкого мексиканского пива. Я – столько же. Как это бывает в компаниях, пьяные сплотились с пьяными, наслаждаясь общей