Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова

– Мне вообще фиолетово! – кричит сиреневая. Тут я не выдерживаю, даже прикрываю улыбку рукой. – Кто где бегал или не бегал! Мои туда даже не подходят никогда, знают прекрасно, что трогать нельзя! Уже год стоит, и ничего! И только твои начали шастать – сразу вот те на те, сразу, пожалуйста, вдребезги!

– Ну что значит «шастать», Антонина Петровна, ну что вы говорите такое! Он вообще, может, за учебником зашёл, я даже не видела, чтоб он с кем-то у вас дружил!

– Да ты потому что ничего не видишь, что у тебя под носом происходит! У тебя всё по методике, а что у детей происходит, тебе начхать!

Что за опасности подстерегают девочек в туалете? От чего призван уберечь их бдительный учитель на входе? Что страшного могло случиться за дверьми туалета, снятыми с петель и даже не задуманными в самих кабинках? Какой вред нанесло бы детям наличие туалетной бумаги и сидений на унитазах?

– Таня, мне вот этого не надо! Ты, родители, хоть Пушкин, мне вообще всё равно, кто заплатит, это ваши проблемы.

– Антонина Петровна…

И вдруг вздрагиваю, у меня за спиной издевательский голос:

– Закончились аргументы.

По мне проползает шипучее волнение. Ян. Стоит, залихватски оперевшись на стену плечом, прямо за мной. Костюм у него такой, будто он женился только что, перед тем как на второй этаж подняться. Тёмно-зелёный, с тонкой сеткой крупных коричневых клеток, с самой настоящей жилеткой под пиджаком. Никогда даже не видела жилеток живьем. Он красивее всех вместе взятых в этой школе!

Улыбаюсь и вглядываюсь, пытаясь поймать, понять, с какой уже степенью откровенности мы можем обсуждать других людей. Он говорит:

– Не знаю, что более ужасно: абсолютная тривиальность и глупость их диалога или то, что он происходит при детях.

Ага, значит, предельно откровенно. Ведь действительно:

– Зато тех, кто курит при детях, они явно отчитывают в этих же интонациях. Нельзя же подавать детям плохой пример.

– А ты слышала, как фиолетовая…

– Сказала, что ей фиолетово? – перебиваю, не выдерживая!

Да! Да! И тут же спохватываюсь: громко очень. Фиолетовая хмуро смотрит на меня от соседнего кабинета. Но ничего не говорит.

Он смеется, и я чувствую, что у нас появилась ещё одна общая тайна, ещё одно общее преступление! Смотрит на меня, как будто я сделала что-то хорошее, приятное. И пока я колеблюсь, рассказать ли, как моя классная сегодня не справилась с третьеклашкой, он делает шаг ближе и:

– Хорошо, что я тебя встретил.

Шлёпаюсь об пол липким лизуном, растекаюсь в лужу и еле-еле собираюсь обратно. Можно было бы подумать, что это «Хей, вот ты где, хорошо, что я тебя встретил, тебе директор передавал». Но не-е-ет, это не оно, это самое что ни на есть…

– Ненавижу людей, – не меняя даже интонации, отбирает у меня то, что только что подарил. – Это, кстати, одна из причин, почему я стал актёром.

– Почему? – спрашиваю и сразу ужасно жалею. Хорошее в его взгляде сменяется на равнодушное.

– Люди тупые. И если мне всю жизнь нужно делать вид, что это не так, пускай мне хотя бы платят за это деньги. А ещё лучше – большие деньги.

– Сколько тебе было бы достаточно?

Прокашлявшись вначале, звенит звонок. Это значит, вообще-то, что мне пора перестать надзирать у туалета и переместиться надзирать в класс.

– Мне вполне хватит домика в Эл-Эй и «мустанга», можно даже не самого нового. И домработницы. О, у моего брата уже кучу лет работает такая шикарная домработница! Луиза! – Он даже закатывает глаза, смакуя воспоминание. Надо бы идти, но я вижу, что он готов делиться, и не могу заставить себя перебить. Мне интересно всё, что он говорит. – Она чернокожая, носит тюрбан, и к ней всегда примотан маленький ребёнок. Вряд ли все эти годы один и тот же, но, видимо, их столько, что даже нельзя заметить, когда кто-то вырос и его заменил новый. Вот такая Луиза мне бы подошла. Она, кстати, потрясающе поёт, как умеют только чёрные, и Кирилл её даже записывал у себя на студии.

– Исходя из того, что ты сказал, у меня есть целых четыре предположения.

– Валяй.

– Смею предположить, что А: у тебя есть брат, Б: брата зовут Кирилл, В: Кирилл работает на студии, Г: студия находится где-то там, где имя Луиза не вызывает вопросов.

– В доме, который построил Джек, – ухмыляется он. – А какие у тебя вопросы к Луизе, женщина?

Ой, да и ладно, да и пускай, посидят немножко одни в классе, что им сделается.

– Луиза могла бы быть армянкой, но почему-то не могу себе представить армянскую студию звукозаписи.

– И зря! Но ты везде попала, поздравляю.

– Приз будет?

– А чего бы ты хотела?

Ещё бы секундочка, и я бы ляпнула, чего бы я хотела. Но я вижу за его спиной своих детей, занимающихся чем-то, что похоже на выламывание двери. Он прослеживает мой взгляд:

– Твои?

Киваю, закусив губу. Если дверь вылетит, мне влетит.

Он делает полшага в сторону, закрывая мне обзор на коллапс, происходящий в моей зоне ответственности. Смотрит внимательно, будто в решение задачки на доске вглядывается:

– Ты сейчас получишь удовольствие от того, что будешь с ними делать?

Вопли где-то позади него нарастают, и мои пальцы холодеют от предчувствия наказания – уже не для тех, маленьких, кто там, а для меня, большой. Но почему-то я не могу заставить себя уйти.

– Ну у них сейчас время на домашку, я просто…

– Не-е-ет, я не об этом. Ты сейчас пойдёшь туда и… Что ты сделаешь? Начнешь орать? Будешь зло смотреть? Угрожать директором? Это доставит тебе удовольствие?

Из соседнего класса высовывается учительница – как специально, самая злая из тех, с кем я успела познакомиться:

– Екатерина! Вы хорошо время проводите? Детьми вашими заняться не хотите? Пока мы ещё не оглохли от их ора!

– Простите, я…

Яна уже нет.

Чёртовы дети!

Глава 2

С этой клеточкой граничит одна бомба, с этой тоже одна, а вот здесь уже сразу четыре. Выстраивается рисунок флажков, которых нельзя касаться, чтобы не рвануло. Была такая игра – «Сапёр», на первом папином компьютере. Я натренировалась.

Вот этим теперь и занимаюсь – изучаю минное поле. Правила тут сложней, поле подвижно, зависит от его настроения. Первые шаги всегда вслепую, подведёт интуиция – игра закончится сразу же. Но