Испанская баллада - Лион Фейхтвангер

Аман отличался невероятной злобой, поэтому даже самый кроткий и набожный человек не мог испытывать ничего, кроме ликования, сметая его с лица земли, а заодно и всех его приспешников. Ведь всем известно, что Мардохей однажды спас Амана от смерти, а тот отплатил ему черной неблагодарностью. Злоба этого человека была поистине дьявольской; даже безвинные деревья и те заспорили перед престолом Божьим, которому из них выпадет честь послужить виселицей для Амана. И честь сия выпала тому дереву, из коего был построен Ноев ковчег, – оно уже с первых дней творения предназначалось именно для этой цели.

Дон Иегуда мысленно спросил себя, не жесток ли он сам. Да, жесток! И он этим даже гордился. Он бы пожертвовал двадцатью двумя кораблями своей флотилии, если бы мог увидеть, как архиепископ раскачивается на суку высокого дерева. Он охотно отдал бы свою долю с предприятий в Провансе и во Фландрии, если бы мог полюбоваться, как бичуют и четвертуют барона Кастро, который посмел назвать его грязным псом. Чувствовать так – долг настоящего мужчины. Конечно, если он не такой мудрец, как Муса, и не пророк. Сам он, Иегуда, ни тем ни другим не был и быть не хотел.

От этих размышлений его отвлекли слова дона Беньямина. Тот перешел ко второму греху Мардохея – к его гордыне.

– Вы только представьте себе, как чванился он, восседая на коне, которого Аман вел на главную площадь Суз! – горячился Беньямин. – И кстати, если сам царь повелел, чтобы все преклоняли колено пред Аманом, то почему Мардохей не преклонял? Законы страны – ваши законы, поучают нас наши многоученые доктора. Именно непокорство Мардохея, именно его гордыня навлекла на евреев беду. В Великой Книге так прямо и сказано. Мардохей ведь знал людей, он знал Амана и должен был понимать, к каким последствиям приведет его отказ кланяться. Так отчего же он не смирил свою гордыню и не уберег свой народ от опасности?

Иегуде нелегко было сохранить бесстрастное выражение на лице. Он прекрасно знал: его тоже считают спесивцем. К тому же мало от кого из гостей могло ускользнуть то обстоятельство, что судьба Мардохея с Эсфирью явно напоминала судьбу его, Иегуды, и доньи Ракели. Разумеется, все сопоставляли его поведение с поведением Мардохея. И пока дон Беньямин бранил Мардохея за его гордыню, в сердце Иегуды проникло горькое подозрение. Ему была послана великая милость – облагодетельствовать толедских евреев. Однако, быть может, они и по сей день взирают на него глазами рабби Товии – с омерзением? Мардохею никто не поставил в вину, что он послал приемную дочь во дворец к языческому царю, к нему на ложе. Но ведь Мардохей жил много веков тому назад в далеком городе Сузах. Зато он, Иегуда, живет сегодня, и до Галианы отсюда меньше двух миль. Недоверчиво всматривался он в лица гостей, и недоверчивее всего – в лицо молодого дона Беньямина. Иегуда его, вообще-то, терпеть не мог; этот молодой человек всегда смотрел пристально и оценивающе и без той почтительности, какая по праву причиталась ему, Иегуде ибн Эзре.

Однако нет, у его гостей не было задних мыслей. Они дали самый решительный отпор дону Беньямину. Вступаясь за Мардохея, они защищали его, Иегуду. И он с удовлетворением почувствовал: они не попрекают его за то, что он их облагодетельствовал.

В самом деле, они ревностно изобретали все новые доводы в защиту этого самого Мардохея. Если бы Мардохей был гордецом, разве стал бы он скрывать, что царица – его племянница и приемная дочь? Разве стал бы гордец с таким смирением, подобно нищему, сидеть у ворот царских? И Эсфирь он тоже воспитал в духе смирения. Не преисполнившись наглой самоуверенности, а, напротив, с великим смирением совершила она свой тяжкий путь к царю, грозивший стать путем к смерти. Предание дословно сохранило слова ее молитвы: «Ты знаешь, Господи, что не прельщалась я блеском царского дворца. Нет, воистину нет. Подобно тому как женщина гнушается оскверненных одежд, кои носит она в те дни, когда бывает нечистой, так и я гнушаюсь пышных одеяний и златого венца. И не веселилась я со дня перемены судьбы моей доныне, кроме как о Тебе, Господи. И ныне, Господи мой, утешитель обремененных, помоги мне в беде моей, даруй устам моим слово благоприятное пред сим языческим царем, пред коим трепещу я, как агнец пред волком»[102].

Недоверие Иегуды рассеялось. Выходит, толедские евреи не испытывают к нему недобрых чувств. Они видят в нем человека, подобного Мардохею, человека, который был велик у иудеев и любим у множества братьев своих, ибо искал добра народу своему и говорил во благо всего племени своего[103].

– Грудь твоя преисполнена восторга, не правда ли, любезный Иегуда? – спросил его Муса. – Ты у нас ни дать ни взять Мардохей!

Иегуда ответил наполовину в шутку, наполовину всерьез:

– Вот именно, ты это хорошо сказал.

Он уснул счастливый и утомленный.

Однако ум этого замечательного, многостороннего человека продолжал работать даже во сне. Из впечатлений и переживаний минувшего дня к утру сложился замысел, суливший немалую прибыль.

Аман бросил жребий, чтобы судьба указала ему подходящий день для избиения евреев, но выпавший жребий на самом деле предуказал день их спасения и возвышения, поэтому праздник Эсфири евреи стали называть словом «пурим» – «жребий». Людям нравится метать жребий, бросать вызов счастью, выпытывать, на чьей стороне благодать Господня. А что, если он, Иегуда, попробует извлечь выгоду из этой человеческой слабости? Именем короля он объявит крупную игру и выставит на площади большущую урну с билетиками, чтобы каждый имел возможность за ничтожные деньги вытянуть оттуда свой жребий. Предположим, сумма отдельного взноса ничего не значит для королевской казны, но ведь таких билетиков будут тысячи, а следовательно, доход в казну немалый.

В тот же самый день Иегуда занялся подготовкой кастильской королевской лотереи.

Так как переговоры с Арагоном после давешнего заседания курии грозили затянуться еще на долгие месяцы, дону Альфонсо не терпелось вернуться в Толедо. Однако он отдавал себе отчет в том, что донья Леонор разгадала его нечестную игру. По обыкновению, она держалась любезно и сдержанно, но он хорошо помнил и никогда не смог бы забыть, как она заявила ему прямо в лицо: весь христианский мир будет кричать тебе «фу!» и «тьфу!». На ее спокойном лице он читал презрение, но бежать от нее, как трус, он не хотел. Недели в Бургосе были мучительными, он томился по Ракели, по Галиане. И все-таки не уезжал.

В