Фантом Я - Ольга Устинова

Через него я вижу мир как через закопченое стекло, и вибрации мира для меня — похоронный марш.

* * *

Спирит, давлеющий надо мной, сегодня принял вид черепашки.

Она обосновалась над моей головной коробкой и сидит там, придавливая мой мозг, и вид у нее в основном мирный.

Я ощущаю ее, это некое подобие головной боли. Я ее разглядываю. Мое внимание сосредоточено на ней, и это спасает меня от кошмара мучительных раздумий, крутящихся по орбите колеса.

Каждый раз, когда я чувствую, что вот сейчас появится озвученная мысль, пугающая своим содержимым, черепашка предупредительно подымает лапочку и нажимает ею на красную(сегодня) кнопку. Сигнал тревоги. Вот сейчас Это начнется. Внимание. Раздается голос: «Смерть…» Второй голос во мне автоматически, безотказно, помимо моей воли, продлевает утверждение: «…мне, и больше никому».

Когда-то у меня была жена, когда-то у меня был ребенок. Когда-то меня выгнали из дома. Я хотел на прощанье подойти и поцеловать мою девочку, сидевшую у жены на руках. Мое сердце сжало спазмой. Я боготворил своего ребенка. Жена отпрянула от меня, схватила нож и закричала: «Если ты хоть когда-нибудь появишься на глаза моему ребенку, я убью себя и ее. Зарежу. Помни это».

Я ушел. Я никогда не делал попыток увидеть свою дочь, но я сошел с ума от тоски. Мне мерещились сцены ее смерти, где я был этому виновником.

Вот опять наступила паника, что в этом безумном мире может погибнуть она, по моей вине, в силу проклятия. Что фантом взял ее заложницей, чтобы подчинить меня, оставить без шанса на сопротивление. Это шантаж, которому он меня постоянно подвергает.

Голос: «Доказал…»

Я: «…что Бог со мной и с ней. И он спасет ее».

Двадцать лет мучений. Это началось двадцать лет назад, она уже взрослая, моя незнакомка. Война между мной и фантомом за полное мое рабство.

Сегодня я снова в отчаянии. Снежный ком устрашающей мысли превратился в лавину. На смену черепашке явился разъяренный крокодил с раскрытой пастью, в крови, готовый атаковать.

Мое сердце колотилось в горле. Я ужаснулся этому видению. Откуда это берется? Не может быть чтобы я был так страшен в гневе.

Но худшее случилось дальше. Я увидел, как этот крокодил пошел в атаку на малых детей. От вида того, что он с ними творил, я почувствовал себя на грани обморока.

Я задыхался. Я выскочил из своей квартиры. Я стоял на лестнице у окна, куря в форточку, чтобы соседи не ругались из-за дыма.

Я ничего не мог поделать. Я обожал дочь, которой меня лишили. Все произошло от страха за нее. Вернее, меня загнали в сумасшествие.

Я сказал крокодилу: «Ату его!» Я собрался изничтожить фантома. Я не люблю направлять негативную энергию на кого-нибудь, будь это хоть сам черт. Но я был не контролируем. И крокодил начал метаться вокруг меня, щелкая пастью в угрозе моему врагу. Иногда полезно вспомнить: против лома нет приема окромя другого лома.

Голос сказал: «Ого!» И стало тихо. Такая вспышка горя обессилела меня. Я вернулся в квартиру и рухнул на диван. На какое-то время я отвоевал передышку.

* * *

Я часто вспоминаю о загубленной в детстве новогодней елке. Совершенный мной тогда акт вандализма большими эмоциями во мне не отозвался. Я был сам озадачен тем, что сделал. Я не знал «почему». Почему я толкнул ее.

Что-то во мне не выдержало праздника жизни. Я уже тогда избрал страдать, разрушать себя и то, что удавалось, вокруг. Я не чувствовал себя в праве быть счастливым. Сила, хозяйничающая во мне, так хотела. Я уже тогда считал, что радоваться нечему. Но ужас уничтоженной красоты преследует меня и посылает мне картинки. Сколько раз она обрушивается в моей памяти на пол всем своим великолепным телом в убранствах, которые разбились почти все и украсили пол новогодним фейерверком. Лбом в паркет рухнул стоявший под ней Дед Мороз, рядом упокоилась бессловесная Снегурочка. Елочный крест вздыбился перекладинами. Почему-то мне больно это видеть.

* * *

Фанатичная идея «выкурить свои две». Все утро я в ней само-сжигаюсь, игнорируя остальные разновидности житья: попить, поесть, включить компьютер — нет! Мне надо п о к у р и т ь. И все тут.

Две сигареты купить у старушки, уйти в парк, и там, одну за другой, без перерыва, выглушить.

А старушка все не выходит во двор. Пасмурно. Греет, наверно, косточки под ватным одеялом. А я страдаю. И всего-то из-за двух сигарет. После них просто хочется больше.

Я вообще-то драматический актер в своей реальности. Из каждого куска жизни делаю маленькую трагедию. И в финале испытываю усталость и пустоту. И жду новой роли.

Вот она, старушка. Появилась. Мчусь вниз по лестнице как будто от этого зависит моя жизнь.

Курю в парке. Одиночки и небольшие компании расселись по скамеечкам. Мне кажется они за мной наблюдают. И обо мне либо что-то думают враждебное (вот, дескать, тот самый), либо обсуждают.

Немножко забалдел и стало мне пусто. Иду домой. Впереди долгий выходной.

* * *

Радость — это хорошо или плохо? Для меня радость — это внезапный взлет ракеты, и я горю как ее алая головка и лечу вниз, оставляя за собой искры и дымный след, приземляясь вновь в еще большую безрадостность и опустошенность.

Таков закон моей природы. Надо его принять. Можно спорить и не соглашаться, но спор чреват депрессией и изменений к лучшему от него никаких.

* * *

У меня появилась секретная любовь. Мне с ней легче жить. Она не знает, что заполняет мою жизнь наблюдением за ней из окошка, через занавеску.

Я слежу как она прохаживается по двору, ища прохлады в жаркую погоду. Как присаживается на скамеечку в тень дворовых деревьев. Как она оживляется, когда к ней подсаживается один из обитателей наших домов и кладет руку на спинку скамейки за ее спиной.

Я ревную. Но что же делать.

Иногда двор пуст, и она одна на скамейке спокойна так, релаксирует.

Я, холерик, учусь у нее этому спокойствию. Она — моя учительница. Я верю, что никогда не поддамся желанию сорваться с места за занавеской, помчаться вниз, сесть рядом с ней на скамейку, положив руку на скамейку за ее спиной.

Нет. Я знаю, она меня не примет. Мир меня не принимает. Я не умею объяснить миру, что я не чужак. Как это у них получается, держаться в стае?