Сказки старой Англии - Редьярд Киплинг

Он начал ставить передо мной тарелки, а индеец – накладывать на них свинину и хлеб, и еще мне налили стакан мадеры. Я рассказал им, что я с французского корабля, а попал на него потому, что у меня мать француженка. Так оно, в общем-то, и было; и притом я уже знал, что в Филадельфии мода на французов. Тоби стал о чем-то шептаться с индейцем, а я, подкрепившись, снова принялся подбирать пилюли.

«Тебе нравятся пилюли?» – спросил Тоби.

«Нет, – говорю. – Наш корабельный лекарь вечно с ними возился, а я смотрел».

«Хо! – говорит Тоби и тычет мне под нос две склянки с пилюлями. – Вот в этой что?»

«Каломель, – говорю. – А в другой сенна».

«Верно, – говорит он. – Целую неделю я учил Герта различать их. Но Герт не научился».

Тут Тоби заметил на полу мою скрипочку.

«Любишь играть?»

«О да!» – говорю я.

«Хо-хо! – говорит он и проводит смычком по струне. – Какая это нота?»

«Ля», – говорю я, потому что он явно пытался сыграть «ля».

«Брат мой! – поворачивается он к индейцу. – Вот он, перст Провидения! Я предупреждал юного Шванкфельдера, что если он еще раз убежит играть на пристань, то пусть пеняет на себя. Теперь погляди на этого мальчика и скажи мне, что ты о нем думаешь».

Пока индеец меня разглядывал, прошло, наверное, несколько минут. На стене висели часы с музыкой, и они как раз начали бить, а потом открылась дверца и появились танцующие куколки… И все это время он не отрывал от меня глаз.

«Хорошо, – произнес он наконец. – Мальчик подходит».

«Хорошо, – повторил Тоби. – Теперь я буду играть на скрипке, а ты, брат мой, споешь псалом. Ты, мальчик, ступай вниз, в пекарню, и скажи им, что ты будешь за Герта Шванкфельдера. Лошади под замком. А будешь задавать вопросы – пеняй на себя».

Эти двое принялись распевать псалмы, а я спустился вниз, к старому Конраду Герхарду. Он ничуть не удивился, услышав, что я «буду за юного Шванкфельдера». Он хорошо знал Тоби. Его жена молча взяла меня за руку и увела на задний двор. Там она вымыла меня, подстригла мне волосы «в кружок» при помощи перевернутой миски, а потом она уложила меня спать – и, боже ты мой, как мне спалось! Как сладко мне спалось в этой комнатке за печкой, с окошком, выходившим на цветник!

Я еще не знал, что в тот же вечер Тоби побывал на «Амбускаде» и выкупил меня у доктора Карагена за двенадцать долларов и дюжину склянок целебного индейского масла. Карагену понадобились новые кружева для камзола, а я, он думал, все равно не жилец, вот и согласился списать меня «по болезни».

– Молодец Тоби, он мне нравится! – сказала Уна.

– Так кто же он был такой? – спросил Пак.

– Аптекарь Тобиас Хирте, Вторая улица, дом сто восемнадцать, торговля чудодейственным маслом племени сене́ка! – отбарабанил Фараон. – Тоби по шесть месяцев в году жил среди индейцев. Но не забегайте вперед: пусть мой рассказ идет «своим ходом» – как, бывало, наша гнедая кобылка сама находила дорогу в Лебанон.

– Да, а почему он держал ее под замком? – вспомнил Дан.

– Это он так шутил. Он держал свою лошадку в конюшне трактира «Олень», а над конюшней висела вывеска скобяной лавки… Когда к нему приезжали его друзья-индейцы, они ставили своих пони туда же. Я приглядывал за лошадьми, а чаще всего сидел дома и скатывал пилюли, пока Тоби играл на скрипке, а Красный Плащ разучивал псалмы. Мне у них нравилось. Вкусная еда, легкая работа, чистая одежда, сколько угодно музыки, а вокруг – тихий, улыбчивый немецкий люд, зазывавший меня в свои ухоженные садики.

В первое же воскресенье Тоби взял меня с собой в церковь: он состоял в Моравской общине. Церковь у них тоже была в саду. На женщинах были крахмальные чепцы с длинными загнутыми наушниками и шейные косынки. Они входили через одну дверь, а мужчины – через другую. И еще было там блестящее медное паникадило, в которое можно бы глядеться, как в зеркало, и мальчишка-негр, что раздувал мехи, когда играли на органе. Тоби мне поручил нести свою скрипку и всю службу пиликал, как Бог на душу положит, не обращая внимания на певчих и орган. Но довольные прихожане не желали никакого другого скрипача. Простодушные были люди! Они, помню, забирались по нескольку человек на чердак и мыли друг дружке ноги, чтоб научиться смирению. Хотя, видит Бог, уж они-то в этом не нуждались.

– Как странно! – сказала Уна.

У Фараона заблестели глаза.

– Я много чего повидал на свете и кого только не встречал, – усмехнулся он, – но нигде больше не попадались мне такие добрые, тихие, терпеливые люди, как эти братья и сестры – прихожане Моравской церкви в Филадельфии. И никогда я не забуду то первое воскресенье: как пахло персиковым цветом из сада пастора Медера, и как я слушал проповедь (служили в тот раз по-английски) и глазел на всю эту чистоту и свежесть, и вспоминал темный твиндек на «Амбускаде», и не верил, что прошло всего шесть дней! Мне-то казалось – так бывает с мальчишками – что эта новая жизнь началась давным-давно и будет продолжаться вечно… Плохо же я знал Тоби!

В то же воскресенье, едва часы с музыкальными куклами пробили полночь, я вновь услышал его скрипку. Я дремал на полу под клавесином, а Тоби только что поужинал – как всегда, поздно и плотно.

«Герт, – говорит он, – седлай лошадей. Да здравствует свобода и независимость! Цветы расцветают, и птицам пришло время петь! Мы едем в Лебанон – в мою загородную резиденцию».

Я протер глаза и побежал в «Олень». Красный Плащ уже был в конюшне и седлал свою лошадку. Я упаковал седельные сумки, и втроем мы выехали на Скаковую улицу и при свете звезд поскакали к переправе.

Так началось наше путешествие. Если ехать в глубь страны, от Филадельфии к Ланкастеру – такой цветущий, плодородный край открывается взгляду, такие славные немецкие городки! Уютные домики, переполненные амбары, тучные коровы, дородные женщины, и кругом такая тишина и покой – ну просто как в раю, если бы там занимались сельским хозяйством.

По дороге Тоби торговал лекарствами из наших седельных сумок и пересказывал всем желающим последние новости о войне. Он и его зонтик на длинной ручке были здесь таким же привычным явлением, как почтовая карета. Мы принимали заказы на знаменитое масло племени сенека, секрет которого достался Тоби от соплеменников Красного Плаща, а на ночь мы останавливались у друзей, вот только Тоби вечно затворял все окна, так что Красный Плащ и я предпочитали спать снаружи. Там нет ничего опасного, разве что змеи, но они сразу уползают, если пошарить палкой в кустах.

– Мне бы понравилась такая жизнь! – заметил Дан.

– Отличные были деньки, ничего не скажешь. Утречком пораньше, пока не жарко, запевает дрозд. Вот кого стоит послушать! А днем, когда долго едешь верхом по жаре, и вдруг дорога нырнет в сырую низину и оттуда потянет холодком и диким виноградом – по мне, так слаще запаха и не бывает, разве что под соснами, в самый полдень. На закате начинают петь лягушки, а попозже, как стемнеет, в кукурузе танцуют светлячки. Ох, светлячки – вот это красота!