Записки Терезы Нумы - Дача Мараини

Ко мне подходит совсем седая старуха и говорит:

— Советую не лезть на рожон, потому как здесь бунтарей не любят и запросто могут отправить в Поццуоли.

— Да уж знаю по собственному опыту! — говорю я.

— Если будешь чего-либо требовать, — поучает меня старуха, — тебя сразу возьмут на заметку, так что лучше поостерегись. Будет возможность — мы сами тебе поможем.

Я говорю:

— Все вы тут приспосабливаетесь, лижете им ноги, целуете этим сволочам монашкам руки, расточаете улыбки. Не понимаю, как вы можете!

Старуха, пристально глядя мне в глаза, говорит:

— Ты нам не своя, запомни это раз и навсегда. А потому веди себя смирно, иначе мы так тебя отделаем, что у тебя на всю жизнь пропадет охота лезть на рожон.

Я промолчала, сразу сообразив, что старуха говорит со мной не от своего имени, а от имени всех. У них она была вроде как за старшую. К тому же я была уже наслышана, что у получивших большие сроки уклад тюремной жизни совсем особый. Они знают, что с этими монахинями и надзирательницами им жить не один день, и потому они вынуждены их задабривать любой ценой.

Тайком они делают все что хотят, но открыто никогда не протестуют, чтобы поддерживать видимость порядка. Кроме того, у всех тут заводятся свои привязанности, и, зная, что впереди еще два-три десятка лет отсидки, никто из них не хочет схлопотать перевод в другую тюрьму или надбавку срока.

Я — дело другое. Мой срок через год кончается. И тут, среди всех этих убийц, я чувствовала себя на редкость неуютно. Малейшая ссора могла привести к жестокой расправе с их стороны.

Однажды я прихожу к сестре Эбурнеа, смазливой смуглолицей монашке. Говорю:

— Сестра, постарайся, чтобы меня отсюда перевели, мне с этими каторжницами больше невмоготу.

— В чем дело? Ведь они такие покладистые, — говорит она.

— Может, и покладистые, но только за свои преступления они должны просидеть тут всю жизнь, а потому и стали злобными, жестокосердными, извращенными.

— Да нет, Тереза, тебе так кажется. Напротив, они смирились, помягчели душой, едят, пьют и ведут себя тихо.

Да уж, нечего сказать тихо! — подумала я про себя, но поскольку никогда не была наушницей, то, понятно, не стала рассказывать о том, что вытворяют эти женщины. Тем более что надзирательница сама все знала не хуже меня.

Ей я только сказала:

— Верно, тихие, но жить среди них — мука! Я никого не зарезала, не убила и не хочу жить с убийцами.

Монахиня говорит:

— Посмотрим, что можно будет сделать, а пока оставайся тут и смирись, как того желает господь.

Я говорю:

— На господа зря вы киваете, здесь я по вашей воле, а не по его! — И начинаю громко богохульствовать, поминая всуе и господа, и пресвятую деву.

Тут монахиня вскакивает, бьет меня по губам и поспешно исчезает.

Утром нас подымали в семь часов. Нужно было одеться, помыться, и все это в крайней спешке. Быстро постелить постель, выстоять очередь в туалет. И если ты не успевала, то сестра Каритатис запирала тебя на ключ, и тогда ты лишалась завтрака, состоявшего из хлеба и молока.

Мне приходилось множество раз лишаться завтрака из-за желания помыться и из-за очереди в туалет. Иногда же ради молока я жертвовала сортиром. Приходилось выбирать: мытье, молоко или сортир. Совместить эти три вещи было физически невозможно. Скажу, однако, что почти все подружки по несчастью выбирали сортир и молоко. Без мытья обходились.

Впрочем, и молоко-то — сплошная вода. Чтобы придать ему хоть какой-нибудь вкус, добавляли цикорий. Хлеб — всегда черствый. Его привозили только к обеду, а потому, чтобы съесть кусок утром, надо было запасаться с вечера. Но и сохранить его не так просто, надо было еще придумать тайничок или прятать на теле, иначе всегда рискуешь, что его у тебя упрут.

Нынче тюрьму в Перудже подновили, привели в порядок. Стало вроде получше. Но прежде там не было ни душа, ни нормальных туалетов. Была просто дыра в полу, как в мужских общественных уборных.

Одна дыра на пятнадцать человек. Что касается умывальников, то были они такие крохотные — можно было лишь с трудом умыть лицо. У кого водились деньги, те могли купить надувной таз, налить туда ледяной воды и с грехом пополам вымыться.

Баня находилась в подвальном помещении, и туда водили раз в две недели. Выстраивались две очереди: очередь обычной тюрьмы и очередь тюрьмы строгого режима.

Раз в неделю можно было спуститься вниз со своим свертком белья в прачечную. И там очередь, и там все бегом, бегом, словно берсальеры[2]. Впрочем, со стиркой и по сегодня ничего не изменилось.

В Перудже кормили лучше, чем в Риме. По четвергам давали макароны, на ужин ежедневно суп и ломтик сыра. Мясо давали всякий день, только такое, что для него требовались железные челюсти. И еще картошку, много картошки.

Если у тебя есть деньги, ты можешь приобрести решительно все, вплоть до коньяка. Кто имел работу, тот мог и покупать. Мне, например, учитывая небольшой срок, работы не давали. Работы было мало, и ее получали те, которые были приговорены к большому сроку.

Мне, правда, предложили разок подзаработать вышиванием. Но я не гожусь для этого дела. Не умею. Вот в картонажной мастерской Ребиббии я была на месте — все у меня спорилось, я летала туда-сюда. А с вышивкой у меня не получалось, все эти черные точечки да узелки — нет уж!

А еще я обожглась на Ребиббии. За последние три месяца мне не уплатили там ни лиры. Хотя деньги исправно переводились в тюремную кассу за все эти месяцы, но при выходе оттуда я не получила ничего. Уж не знаю почему. Может, из-за этого дурацкого перемещения из тюрьмы в тюрьму. Может, деньги пришли как раз тогда, когда меня перевозили. Может быть. Знаю только, что деньги мои испарились, а куда они испарились — никто не мог мне сказать.

В Перудже я чуть не свихнулась от безделья, сидя день-деньской у пустого столика. Хотелось чего-нибудь почитать, отвлечься. Но вблизи я ничего не вижу. Тогда я попросила очки.

Сестра надзирательница говорит:

— По поводу очков нужно подать прошение в министерство.

Я подала прошение, но очки все не приходили.