Записки Терезы Нумы - Дача Мараини

Запирают все наглухо, и ты хоть сдохни, но раньше следующего утра тебе не откроют. Если ты заболел — можешь подыхать, но помощи тебе не будет оказано никакой.

Однажды ночью я почувствовала себя очень скверно, начались колики в почках. Я встала, постучала в дверь, раз, другой — впустую. А от боли я даже кричать не могла. Товарки мои из трусости притворялись спящими, храпели вовсю под тот адский грохот, который я устроила. Они боялись. Наверное, рассуждали так: «Пусть эта шумит, а нам ссориться с надзирательницами нечего!»

Часа через два приходит сестра Каритатис. Спрашивает:

— Чего тебе? — Морда заспанная, белесая.

Жалуюсь:

— У меня жуткие боли, помираю!

— Вот прими эту пилюлю, и чтобы больше не будить меня, вшивая дрянь!

Снова запирает дверь и уходит.

Пилюля подействовала, но ненадолго. Только я закрыла глаза, как снова проснулась от еще более сильных колик. Кричу, колочу в дверь руками и ногами. Сестра — ноль внимания.

Скорчившись от боли в три погибели, я так и осталась возле двери, не имея сил доползти до кровати. В камере мне никто и руки не протянул. Чуть отдышавшись, я на четвереньках, кое-как доползла до постели и с трудом вскарабкалась на нее, держась за простыню.

На следующее утро меня помещают в лазарет в полуобморочном состоянии. Прошу:

— Позовите доктора.

Мне говорят:

— Да-да.

А врача все нет и нет. Вместо этого мне суют какие-то пилюли, от которых никакого толку. Я прямо одеревенели от боли.

Умоляю:

— Да сделайте хоть что-нибудь!

Сестра суетится, хватает градусники, микстуру, иголки, приговаривает:

— Потерпи, потерпи, успокойся! — и исчезает.

И вот, покамест я так мучаюсь, по обе стороны от моей постели располагаются две почтенные старушонки. Они ждут еду и в предвкушении наперебой обсуждают, что им принесут. На меня они — ноль внимания, как если бы меня тут не было вовсе.

Приносят обед, им наливают по миске супа, и они усаживаются его уплетать, не умолкая ни на секунду и по-прежнему совершенно меня не замечая. Наконец заявляется доктор. Велит сделать мне укол. Сразу полегчало. Но я все еще чувствовала себя худо и даже не могла подняться. Прошу одну из этих старух:

— Пожалуйста, дайте мне немного воды.

Эта смотрит на меня и делает вид, что не слышит.

Я решила, что она глухая, и обратилась к другой:

— Пожалуйста, глоток воды из-под крана!

Куда там! Она даже головы не повернула! Продолжала стоять, отвернувшись к стене. Пришлось подняться и, скрючившись, ковылять к крану, потому как после укола я почувствовала сильнейшую жажду.

Приходит сестра. Я ей говорю:

— Сестра, неужто больного здесь оставляют подыхать, как паршивое животное, можно подумать, что кругом не люди — зверье!

Сестра шепчет:

— Смотри, чтоб они тебя не услышали. Эти старухи сидят тут уже по тридцать лет, и у них нет ни к кому никакой жалости.

А потом спрашивает:

— Сама ты откуда родом?

— Из Анцио, — говорю.

А она:

— Я тоже из Анцио.

С тех пор мы с ней немного подружились.

Это сестра Челесте из тюремного лазарета, с широким мясистым носом, но опрятная, приветливая, пожалуй, даже добрая. Она говорит:

— Землячка, для твоей же пользы говорю, не задирай этих двух старух, потому как они способны на любую гадость.

Я прошу ее:

— Раз ты ко мне так внимательна, принеси, пожалуйста глоточек кофе или молока, словом, чего-нибудь горячего. Мне это просто необходимо.

Она в ответ:

— Будь покойна, сейчас я пришлю с нянькой.

Жду, жду, а кофе все нет и нет. А сестра мельтешится, носится как угорелая взад и вперед. Напоминаю ей:

— Землячка, где же кофе?

— Сейчас, сейчас! — заверяет она. — Сейчас пришлю с нянькой.

И снова забывает. Тогда я зову ее:

— Какая же ты землячка, если не можешь сделать для меня такой пустяк?

К вечеру наконец присылает мне горячее молоко. Приходит нянька, укутанная в тряпье, в грязнущей косынке на голове.

— Вот, на тебе! — И грубо так сует мне чашку с молоком, словно делая невероятное одолжение. Я беру молоко и пью. Были б у меня силы, я б непременно запустила эту чашку ей в голову — такая эта нянька была противная. С отвращением выпиваю я эту мерзкую жидкость, которую почему-то называют здесь молоком.

Ночью боли возобновились. Зову сестру Челесте. Прошу ее:

— Пожалуйста, сделайте мне еще укол, у меня такие боли!

— Нет, — говорит сестра, — без назначения врача ничего не буду делать.

— Хорошо, — говорю, — позовите доктора!

— Завтра позову, — отвечает сестра.

На другой день врача снова нет. А я все прошу сделать мне этот укол. Боли стали такими же сильными, как в первую ночь.

Сестра говорит:

— Врач приходит только по вызову настоятельницы.

— А где она? — спрашиваю.

— Она уехала в Рим, — говорит сестра, — вернется через несколько дней.

Стало быть, я осталась без всякой медицинской помощи? Я протестую, скандалю. Тогда приходит моя землячка и говорит:

— Сегодня утром в тюрьму пришел врач, сейчас я его позову.

— Зови, — говорю, — быстрее. Больше я не в силах терпеть.

Вскоре появляется врач: высокий, улыбчивый, красивый. Спрашивает:

— Что, зуб болит? Нужно вырвать?

Оказалось, что пришел зубодер.

— Нет, нет, — говорю я поспешно, — выпал у меня, правда, один передний зуб, его мне выколотили надзирательницы, но у меня нет денег, чтобы вставить на его место другой.

— Пустяки, — говорит врач, — когда будут деньги, заплатите. Могу все исправить за двенадцать тысяч лир.

— Но у меня нет двенадцати тысяч, — говорю я.

— Сейчас можете дать шесть тысяч, а другие шесть отдадите через месяц.

— А кто мне даст эти шесть тысяч? — спрашиваю.

Вот так я и зуб не вставила, и боли не отпускали меня целую неделю, пока наконец не прошли сами собой, без всяких врачей.

* * *

После стольких месяцев страданий и мук я наконец вышла из тюрьмы, худущая, страшная, краше в гроб кладут. Эрколетто еще отсиживал свой срок. Он получил больше, чем я. Дом наш — как это случалось и прежде — был разграблен. Стоит мне только угодить за решетку, на дом налетают друзья и родственники и растаскивают все до ниточки. И когда я выхожу, то оказываюсь раздетой, нет у меня ни кола, ни двора.

Прямехонько из тюрьмы иду к Испанке — единственной настоящей моей подруге.

— Боже! — встречает она меня. — Ну и исхудала же ты!

А я ей:

— В тюрьме не потолстеешь!

— Садись, ешь! — И с этими словами ставит передо мной картошку с оливковым маслом и петрушкой.