Новый год в октябре - Андрей Молчанов

Просыпаюсь в три часа дня. Сонная одурь, тяжелая башка, но это — мура. Душевной и физической бодрости не отмечается, но и мук также. Боль в голове усыплена таблеткой, изжога пропала. Иду в туалет, споласкиваю морду водичкой, справляю потребности, и мой организм начинает функционировать в режиме практически здорового состояния. Сон — лучшее лекарство, не врет пословица.

Перемещаюсь в столовку и приступаю к трапезе, способной быть охарактеризованной как седьмая вода на киселе: бульон с куриными костями, шашлык в холодном сале и томатном соусе, пресный, с разваренными вишенками компот. Кормят у нас неважнецки.

После обеда, утирая салфеткой рот, отправляюсь к Славе Вареному. Условный стук: один длинный, два коротких, один длинный.

Что значит — нет главного! Слава, фотограф, главный художник и еще какой-то хипповый, не входящий в редакционный штат тип — небритый, с холщовым мешком, перекинутым через плечо и жрущий воблу с энтузиазмом голодной крысы — все — назюзенные до упора.

Я присасываюсь к пластмассовой канистре, воздев глаза к потолку и облегчаю ее на свои два литра. Потом иду к себе. От горловины канистры во рту остается вкус пластмассы и воблы. Воблу я не ел. Я морщусь, собираю во рту горькую пивную слюну и плюю ее в урну. Слюна вязкая и, прежде чем она срывается с губы, я стою как идиот — нагнувшись и мотая башкой. Благо, коридор пуст.

Вспоминаю о зубе. Он не болит.

На улице валит снег. «Жигуль» мой стал белой пушистой горкой. Пустой день. И ехать некуда, и писать лень, и ничего толком не сделано за сегодня… Горячка визитов и звонков схлынула, в редакции — тишина.

Расправляюсь с графоманскими рукописями, пришедшими «самотеком», заполняю стандартные бланки отказов, отношу конверты в отдел писем и снова сажусь за стол.

Тоска.

После обеда, утирая на ходу рот салфеткой, отправляюсь обратно. Все дела переделаны, но ехать, в общем некуда. Впрочем, я люблю сидеть на работе. Даже в состоянии бездействия. Люблю свой уютный кабинет, обшитый древесно-стружечными плитами, с рекламными плакатиками на стенах, с двухтумбовым столом, на котором водружена табличка «Место занято» (ее я увел из ресторана), с мягким креслом на хромированной ножке, чистым паркетом, большим окном с алюминиевыми рамами…

Звонок.

— Товарищ Крохин? — спрашивает трубка утвердительно.

— Да? — говорю я мило.

— Мне б с вами потолковать… Свиридов я…

Наверняка графоман, но пропуск я заказываю. Делать все равно нечего.

Через пять минут является Свиридов. Дубленка, мохеровый шарф, ондатровая шапка… Красноморд, толст и дышит носорожьим здоровьем. Кровь с коньяком.

— Из металлоремонта я, — сообщается мне грубым басом.

Вспоминаю. О деятельности подчиненной этому типу мастерской был написан разгромный фельетон, но фельетон зарубил главный — то ли написано было небрежно, то ли не подошла тема… Короче, дела минувшие. Я механически достаю из ящика стола папку. Точно, фельетону каюк. Над заглавием «Сколько стоит ключ от квартиры?» — резолюция главного редактора в виде жирного минуса. А кропал сатирку друг Козловский.

Свиридов что-то лопочет. Доносится: меры, мол, приняты, виноват — расправлюсь, давайте не будем. О том, что визит его сверхабсолютно напрасен, он не догадывается.

С какой-то торжественностью, а может, всего лишь с затаенной опаской, он кладет на стол конверт. Это взятка. Хотя юридически я — лицо недолжностное, и данный термин ко мне не подходит. Интересно, сколько в конверте? Конверт большой и пухлый.