Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

– Иуда не более предал Христа, – сказал он, – чем те, кто тотчас отрёкся от него. Отреченье даже большее предательство. Мол, Иуда показал на него. А что, легионеры не знали в лицо Иешуа? Его, прилюдно громившего лавки, повсюду собиравшего электорат? Тогда беглых рабов по фейсам легко вылавливали. Свалили всё на одного. Несчастный человек!.. Сами предали, сами же вынудили повеситься. Как и сейчас бывает: скромного победит крикун, и скромного толпа растерзает… А может, Иуда – высшее тайное божество, все оскорбления мира принявший на себя, которые тяжелее грехов, принятых Христом, и потому так глубоко его утопило? Ведь не мог сын Бога ошибиться в его гениальности, которую отметил вниманием! И потом, почему сожгли десятки других евангелий? Ага! Есть краткий курс ВКП(б), – и живите по нему.

– Ерунда какая-то, набор фраз, – сказал Громков. – Пётр трижды отрёкся, а стал главой Церкви. Иуда виновен лишь в том, что повесился, а предательство предполагает покаяние. Иуда – гордец, который повесился со стыда. И если Иуда – бог, то можно себе представить, к чему он призовёт своих последователей. Христос хотя бы говорил – «Не бойтесь», а Иуда получается… А главную мысль «высшего тайного божества» вы могли бы выразить?

– Это у Иуды надо спросить, – ответил Виктор. – Может, его мысли и читаем в главах Библии… Ведь о Христе ни в одном документе тех лет не упомянуто. В легендах же достаточно одной ошибки, несуразицы: звали поляки Карла Великого Кароль – и пошло у нас король; переложил монах выпавшую страничку «Слова о полку Игореве» внутрь текста, чтоб не потерялась, другой сонный монах взял и переписал, потом третий, четвёртый – вот и читаем ныне: Игорь в походе, а потом читаем: Игорь в поход (почему-то) собирается; даже в новейшей истории: Фадеев по ошибке в «Разгроме» сделал Мечика предателем, тогда как предателем был герой Морозко; партизаны приморские-то жаловались, что ошибка, но что написано пером…

– А вот вы интересно сказали, – продолжал Виктор, обращаясь к Громкову, – «Пётр трижды отрёкся, а стал главой Церкви». Должности, ах, должности!.. Уж лучше скажите: отрёкся, но стал. Точнее: отрёкся – и стал главой церкви. Блюхер тоже отрёкся – и стал главкомом. А Мехлис вообще от многих отрёкся – и стал Наркомом!

– Ах, должности!.. – передразнил Громков. – Вы так же спекулируете должностями, божество первого ранга, «высшее тайное божество». Что там ещё накопать можно? Божественный Маршал, Фельбог, Фельангел. Не обвиняйте меня, что ранжирую, если и сами не прочь.

– Не обижайтесь, – сказал Виктор, – может, я задеваю ваши религиозные чувства, но для меня религия лишь культура. История культуры. Я – варвар, поклоняюсь духам предков. Всё-таки родня.

– Зрасьте! – возразил Громков. – А не находите, что христианство напрямую связано с культом предков? С другой стороны, я не стремлюсь доказывать вам, что прав. Вам проще – вас примут по совести. Мне, пожалуй, придётся отвечать по вере. В любом случае это не мешает: во-первых, общаться в принципе; во-вторых, общаться благожелательно. «Кто постыдится меня на земле, того я постыжусь в Царствии Небесном». А вот вам вопрос: Царствие Небесное – то, которое на небесах, или то, в котором нет бесов?

– Неужели вы серьёзно? – ухмыльнулся Виктор. – Скажу крамольную вещь: если истребить половину населения, то ровно на половину бесов станет меньше.

Маркин ждал, пока они закончат. Вскинул руку:

– Видать, был у римлян процессуальной кодекс. И оправдание при его нарушениях. Приводят Христа к Пилату: «Вот привели возмутителя спокойствия». – «Откуда знаете, что это он?» – «Да его тут любой дурак знает». – «Вы что, с ума сошли?! Я с такими нарушениями процедуры судить не могу. Любой захудалый адвокат апелляцию выиграет. Нет уж, идите и ищите свидетеля, чтобы он, а не вы, сказал, кого мы тут судить будем».

Распаренная Лариса вышла из душа.

– А что, Иуда должен был выступить на процессе свидетелем? Отчего ж не выступил?

– А судили по упрощённой процедуре, – вставил Маркин. – Типа «тройки».

– Ну-ну… – Лариса ухмыльнулась.

– Да, прошу прощения, был протокол, – спохватился Маркин. – «Тройка» отменяется. Но процессуальные ограничения остаются: нельзя кого угодно хватать на улицах. Надо иметь веские основания предполагать, что… Вот для этого поцелуй и был нужен. А осудить можно и без свидетелей. Тем более подсудимый и не запирался особенно.

– Если отвлечься от эпатажности… – сказала Лариса. – В первый раз слышу, что поцелуй ученика – есть доказательство факта злого умысла Учителя против властей. Или церкви. «Веские основания» – ага, так и запишем.

– Кто говорит о доказательстве? – настаивал Евгений. – Я специально сказал: процессуальный кодекс. Если бы схватили просто так, то это был бы арест без достаточных оснований. Если бы он в этот момент проповедовал – тогда да. А так не пойдёт.

– Я почти совершенно серьёзен, – сглотнул Маркин, налил и выпил минералки. – К примеру, у американцев процедура такой арест посчитает достаточным основанием для немедленного оправдания – по процессуальным причинам. Это как права не зачитать.

– Жень, ты, как всегда, мудр и размываешь, – мягко сказал Виктор. – В чём вина Иуды? Поцелуй? Но ведь сказано: Христа и без поцелуя знали в лицо. Где доказательства? Не перекричали ли его предатели? А может, сами и вздёрнули, чтоб не свидетельствовал нам о них. Всё могло быть проще пареной репы: они ели, пили, пришли менты, и все задрейфили.

Тут вмешался Володя:

– Товарищ сам пришёл в обком и доложил местонахождение диссидента с кружком. Так как ЧК плохо работало и упустило объект. После этого товарищ получил зарплатку – немало, кстати. Потом пошёл с чекистами и обозначил объект, тем самым раскрыв своё стукачество. Чисто предатель. И сейчас такие вешаются в камере.

– Это вам не крыжопольское ЧК – упустило объект, – сказала Лариса. – Это большой город, и за ним ходили толпы. А вообще история с поцелуем Иуды, всегда мне казалось, отдаёт дешёвой театральщиной.

– Кстати, ЧК очень бережёт своих стукачей. Это их хлеб, – вмешался Громков. – Мне знакомый опер говорил, что они всё продумывают лучше стукача, чтобы тот не попался. И тот мент, который сдаст своего стукача, считается в среде оперов нехорошим человеком, предателем.

– А если совсем отвлечься от эпатажности, – Евгений кивнул Ларисе. – То в таком сценарии предатель просто обязан быть. Ведь это писалось не для местного драмтеатра, а на тысячелетия. Кстати, мне кажется правдоподобной, без всякого эпатажа, мысль,