Книга о Человеке - Кодзиро Сэридзава

И я сказал ему:

— Во время войны, когда на фронт отправляли со школьной скамьи, власти призывали людей жертвовать жизнью ради отчизны, я же хотел недвусмысленно показать, что жизнь столь драгоценна, столь желанна, что молодежи в особенности не стоит торопиться принять доблестную смерть на поле боя, ибо именно молодым людям назначено судьбой потрудиться ради послевоенного мира. В юности, учась в Париже, я подхватил туберкулез и, борясь с болезнью в высокогорной клинике в Отвиле, осознал всю важность человеческой жизни.

Под конец он спросил, какой смысл издавать эту книгу в современной Франции, и я ответил, что хочу донести до каждого читателя, что, несмотря на различия в цвете кожи и языке, все люди одинаковы. Сразу после интервью корреспондент отвез меня на автомобиле в свою альма-матер — Сорбонну и несколько раз сфотографировал в садике университета.

Через четыре дня в отделе «Культура» газеты «Фигаро» на полстраницы была напечатана хвалебная статья обо мне с моей фотографией. Я был на седьмом небе от счастья — ведь обо мне написали в знаменитой перворазрядной газете. Вдобавок в то утро хозяйка пансиона, русская вдова, принеся мне завтрак, сказала:

— Я не знала, что мусье такой великий человек! — и положила более обычного ветчины и фруктов.

Вскоре я через газету получил письма от своих старых друзей, прочитавших статью, и с радостью встретился со многими из них. Это давало мне надежду, что со мной свяжутся и гений Жак, и Жан, и Морис — три моих друга по высокогорной лечебнице, с которыми при разлуке мы поклялись встретиться через четверть века. Я хотел во что бы то ни стало увидеть их, ставших для меня как братья, и порадоваться, что исполнилось мое жизненное предназначение!

Секретарь А. из Министерства иностранных дел любезно нанес мне визит. Будь это до войны, японское посольство, пригласив работников «Фигаро» и людей из издательства, закатило бы пышный прием, но сейчас такое было невозможно. Он был бы рад пригласить хотя бы Мори, меня и Пьерала на ужин, но деньги можно было достать, только играя в рулетку, а ему в игре не слишком везло, так что это тоже отпадало. Через год, когда выйдет книга, уже будет заключен мирный договор, в Париже начнет работу японское посольство, вот тогда-то, обещал он, и организуем пышный прием.

— И все же удивительно, что в «Фигаро» напечатали такую дружелюбную статью, у вас наверняка есть там какие-то связи?

— Абсолютно никаких. Сам Пьерал удивился.

— Вам повезло. За год до издания книги уже такая реклама!.. Несомненно, вас ждет успех.

Я подумал, что все это благодаря силе Великой Природы, но промолчал и тотчас с дрожью в груди вспомнил одобрительный отзыв Тосона, единственного, кто поддержал меня, когда мой роман печатался в журнале.

Вопреки моим ожиданиям, от троих моих духовных братьев не было никаких известий, но зато через «Фигаро» пришло два письма от Луи Жуве. Однако про себя я решил, что не могу встречаться в статусе военнопленного и в облике нищего с интеллектуалами, с которыми был дружен в Париже в прежние, лучшие времена, когда вел, что называется, светскую жизнь. Луи Жуве был одним из них. На первое письмо я не ответил. Во втором письме он, решив, что я уехал в путешествие по стране, сообщал номера телефонов, домашнего и администрации театра, и просил по возвращении позвонить, поскольку со мной хотел также встретиться писатель Кессель, с которым мы тоже были дружны.

На это я ответил, что, будучи военнопленным, несвободен в своих действиях и должен вскоре вернуться на родину, но поскольку в будущем году, когда выйдет «Умереть в Париже», я смогу приехать в Париж свободным человеком, лучше отложить нашу встречу до этого времени. В действительности я уже остро чувствовал, что мне пора обратно в Японию.

Покидая Японию, я был одет по-летнему, но настало время демисезонной одежды, а у меня не было денег даже на самое дешевое готовое платье. К тому же на обратном пути необходимо по делам заехать на несколько дней в Рим, на это тоже нужны деньги, а их не хватает. Что же до приступов астмы, то вряд ли они сейчас грозят мне в Японии.

На следующий день я, как обычно, ужинал в маленьком ресторанчике. И тут старый официант поставил мне на стол бутылку дорогого красного вина и, сказав: «Месье, примите мои поздравления», вытащил пробку.

— В вечерних газетах пишут, — сказал он, — что наконец-то заключен мирный договор между США и Японией, месье теперь больше не американский военнопленный, и текст договора не допускает того, чтобы великая Япония, в одиночку воевавшая против всего мира, стала вассалом Америки.

Я не читал вечерних газет, но от его слов сердце у меня заколотилось, ужиная, я только и думал о том, что и в самом деле пора возвращаться домой, и с признательностью смаковал красное вино, как если бы это был прощальный подарок Парижа. Перед тем как выйти из ресторана, я нашел старого официанта, пожал ему руку, поблагодарил и сказал:

— В следующий раз буду к вашим услугам как гражданин независимой Японии.

И в самом деле, пора домой.

Назавтра я начал готовиться к отъезду. Впрочем, никаких особенных сборов, просто хотелось попрощаться с живущими в Париже друзьями. Впрочем, большинство еще не вернулось из летних отпусков, поэтому предстояло повидаться всего-то с Пьералом, Мори и секретарем Министерства иностранных дел. Мори я сказал, что заглянул на минутку, проходя мимо. Он уже усердно работал над французским переводом «Умереть в Париже». Пьерал, желая приободрить Мори, сказал, что будет достаточно, если он переделает вертикальные строки в горизонтальные, а уж французский текст он сам поправит, лишь бы перевод был как можно быстрее закончен.

Секретарь А. радовался, что три дня назад прибыла из Японии его жена, и был, видимо, сильно занят, но все же с женой меня познакомил. Она оказалась поклонницей моего творчества.

— Вот, приехала жена, — сказал он, — но поскольку ситуация с японской валютой хуже некуда, придется нам вдвоем вести нищенскую жизнь, одна надежда — вскоре восстановятся дипломатические отношения между Францией и Японией, откроется посольство и будет полегче. Жизнь немного наладится, тогда уж, будьте любезны, приходите на японскую стряпню моей жены!

На этом мы расстались.

На обратном пути я вышел к берегу Сены. Эйфелева башня высилась неподалеку. Глядя вверх на Эйфелеву башню, я вдруг осознал, что, с тех пор как прибыл в Париж, ни разу не взглянул на небо. Я быстрым шагом направился в сторону башни, мне захотелось подняться на нее. Взойдя на смотровую площадку, где какая-то старушка держала лавку, я посмотрел сверху на город. Интересно, в каком доме сейчас Луи Жуве и Кессель, думал я с волнением.

Незаметно слезы выступили на глазах, старушка, державшая лавку, приблизилась и спросила: «Месье — японец?», потом справилась о самочувствии императора, который в молодости покупал у нее сувениры для невесты-императрицы, но я едва ее слышал.

И так, на следующий день, никем не провожаемый, незаметно, на шведском самолете я покинул Париж.