Тропинка в зимнем городе - Иван Григорьевич Торопов

На их звонок вышел Николай Васильевич, увидел пришедших — лицо его просияло радостью:

— Чолэм — здорово, наконец-то! Молодцы, что пришли… Раздевайтесь, ого, да вы уже не в шапках, а в шляпах — зиму пугаете? Ну, проходите — народ заждался… Как ты себя чувствуешь, Ким? Голова в порядке?

— Ничего! Моей голове еще не так доставалось. Знакомьтесь. Николай Васильевич, это — Гена Игнатов.

— Очень рад.

Подталкивая их к дверям большой комнаты, крикнул с порога:

— Вот, поглядите, каких молодцов я привел!

Молодцы были в добротных темных костюмах, в белоснежных рубашках с не слишком умело повязанными галстуками. Зато штиблеты на ногах сверкали.

Их правда ждали. И теперь разглядывали с нескрываемым интересом, оценивая и как бы сверяя с тем представлением, что было составлено заранее.

А они рядом, вместе — Ким и Геннадий — выглядели довольно внушительно, как бы подтверждая известную мысль о том, что на таких вот людях и держится белый свет, что с ними уверенней чувствуешь себя на земле.

Светлана познакомила их с остальными гостями, представила: Максим, Рудольф, Катя.

Максим протянул руку, будто добрым и старым знакомым, а другой рукой еще и похлопал обоих по плечам. Рудольф тоже держал себя по-свойски, даже укорил дружески за то, что припоздали и заставили глотать слюнки над яствами праздничного стола. Катя улыбалась, как ясное солнышко; и сразу удивила своей подвижностью — будто мячик — нередкое качество девушек, склонных к полноте.

— Давайте уж за стол, — торопила бабушка Светланы, суетливо передвигая на скатерти блюда и салатницы.

Ребята переглянулись, Гена, кашлянув, сказал:

— Мы тут по случаю праздника… для хозяек дома, конечно… маленькие сувениры… примите вот.

Ким развернул магазинный сверток, достал расшитые цветным узором тапки из оленьего меха:

— Это вам, бабушка.

— Да уж мне-то зачем? — ахнула старушка. Но тотчас прижала подарок пушистой опушкой к сухонькой груди, вытерла жилистым запястьем глаза. — Ну, большое спасибо вам, ребятки, что не забыли старую… дай вам бог здоровья! Сейчас пойду надену — и уж до скончания века своего не сниму, радость-то какая, и удобно, и тепло…

— А это вам, Светлана, — Гена открыл небольшую коробочку, вынул из нее прозрачный кулон на тонкой серебряной цепочке.

— Вы что, мальчики? — растерялась она. — К чему такой дорогой подарок! Ведь это янтарь!

— Мы решили, что он вам пойдет, — заверил Гена, однако друзья уже и сами поняли, что Свете нравится их подарок, и были довольны безошибочностью своего вкуса.

— Мало ли что мне идет!..

— Но это и главное, — сказал Ким.

— Пожалуйста, нагните головку, — попросил Гена.

— А что, и нагну… люблю все красивое.

Гена осторожно надел кулон на ее шею. Тоненькая серебряная цепочка мягко коснулась нежной девичьей кожи. Когда Светлана выпрямилась и встала против люстры, янтарь засиял подобно прозрачной капле лиственничной смолы, да ведь он и был этой застывшей смолой.

— Ой, Светка! До чего тебе к лицу… — восхитилась Катя.

Первый тост за столом попросили сказать Максима: вероятно, у него была прочная репутация краснобая.

— В такой день нелегко говорить тосты, — сказал Максим, щурясь на играющее искрами шампанское в бокале, — поэтому я предпочел заранее сочинить — да еще, извините, в стихах…

Много женщин есть на свете.

Месяц март — их торжество…

Но спасибо скажем Свете,

Освещающей его!

— Браво! Ура! — закричали все, вскочив с мест.

Светлана польщенно и счастливо засмеялась.

«Вот ведь что значит — талант, как у него вышло складно!» — подивился Ким.

Николай Васильевич торжественно внес большой супник с ухой из свежего налима — от него истекал умопомрачительный аромат.

— Вот это вещь! — воскликнул Гена. Сам заядлый рыбак, он за долгую зиму соскучился по свежей ухе. — Вы и зимней рыбалкой увлекаетесь, Николай Васильевич?

— Иногда заведу продольничек под лед — что и попадется…

— Ладно скромничать! — упрекнула отца Света. — Круглый год рыбкой нас потчует.

— Николай Васильевич — рыбак упорный: не хочет рыба клевать — он сам в воду залезет и ее за жабры подведет к крючку, — сказал Максим тоном своего человека в доме.

Николай Васильевич и Геннадий завели долгий разговор о хитростях подледного лова.

По правую руку от Кима сидела бабушка. Она пригубила шампанского и чуть захмелела. Неожиданно взяла его руку в свои сухощавые ладони, погладила ласково. Видно, старой холодеющей руке было приятно коснуться молодой и горячей кожи.

— Ты мне больше по нраву, чем этот Макса… — шепнула на ухо Киму, покосившись на Максима. — Он хоть и вальяжен и речист, а душою пуст, уж я знаю…

Ким зарделся, не находя слов. Но в голове мелькнуло: «Не худо бы и внучке твоей послушать такое разумное слово!»

Рюмка коньяка, налитого вслед за шампанским, приятно разморила его: все-таки сказывалась усталость после лыжной прогулки. Он почувствовал себя свободней. Впрочем, никто не заносился, все держались на равных и никто не чурался их, заводских парней, новичков за этим столом. Пили мужчины тоже на равных. Кроме Николая Васильевича, который едва притрагивался губами к своей рюмке. И еще Геннадий, когда разливали по очередной, прикрыл рюмку ладонью:

— Я — пас. Добрый дух, вселившийся в меня, предупреждает, что ему уже хватит — и тебе, мол, тоже, — пошутил он.

— Трезвенником хочешь прослыть? — поддел Рудольф, бывший уже заметно навеселе.

— Почему же прослыть? — удивился Гена. — Правда не хочу.

— Не нажимайте, зря — он у нас парень железный, — сказал Ким о друге, не скрывая гордости.

— Какой же, в таком случае, из тебя рабочий класс, если робеешь хватануть лишнюю рюмку? — задиристо спросил Геннадия Рудольф.

— Нет, правда, ребята, расскажите немного о себе… — Это уже Максим примирительным тоном переводил вопрос в другую плоскость. — Хорошо ли вам живется на свете? Какие мечты, какие жизненные планы? Только честно. Без газетных трафаретов — мы ведь сами газетчики, журналисты…

Пауза настороженности возникла за столом. Те, кто давно знал Максима, понимали, что его вкрадчивый тон даже опасней откровенных задиристых наскоков Рудольфа.

Но и сами ребята поняли, что вот — началась проба сил, выяснение — кто на что гож и кто чем дюж? — и они не торопились с ответом.

— Если говорить обо мне, — сказал наконец Гена, — то я на жизнь не жалуюсь.

— Хм… так бы мог ответить и жеребенок, резвящийся на лугу с сытым брюхом, — усмехнулся Максим.

Света кинула на него быстрый предупреждающий взгляд.

Но Геннадий, вовсе