Барчестерские башни - Энтони Троллоп

— Да-да, я слышал,— ответил епископ.— Завтра я побываю у него сразу же после завтрака.

— Завтра утром мы уезжаем в Уллаторн, дорогой. Нам следует быть там пораньше, не позже двенадцати.

— Э… а...— сказал епископ.— Ну, так в другой раз.

— Об этом много говорилось в ***? — спросила миссис Прауди.

— О чем?

— О новом настоятеле,— ответила миссис Прауди, в ее глазах вновь вспыхнул знакомый огонь, и епископ почувствовал себя уже не так уютно.

— О новом настоятеле? То есть если настоятель скончается? Да почти ничего, душенька. Так, два-три слова.

— А ты что говорил об этом, епископ?

— Ну, я сказал, что мне кажется, что в случае... то есть если... если настоятель скончается, то, мне кажется...— Он путался и запинался под строгим взглядом жены. Ну, почему он должен сносить такие муки из-за человека, столь мало ему приятного, как мистер Слоуп? Почему он должен отказываться от покоя и тех привилегий, которые ему оставляют, и продолжать уже проигранную войну ради какого-то капеллана? Да еще капеллана, который в случае победы оказался бы таким же тираном, как его жена? Зачем вообще воевать? Зачем спорить? Зачем терять покой? И тут он твердо решил отдать мистера Слоупа на растерзание в обмен на те блага, которые ниспосылают ему боги.

— Мне сказали,— медленно произнесла миссис Прауди,— что новым настоятелем надеется стать мистер Слоуп.

— Да... кажется, так,— сказал епископ.

— А что об этом говорит архиепископ? — спросила его жена.

— Ну, душенька, собственно говоря, я обещал мистеру Слоупу поговорить с архиепископом. Мистер Слоуп говорил об этом со мной. Большая дерзость, конечно... но меня это не касается.

— Дерзость? — сказала миссис Прауди.— Это неслыханнейшая наглость! Мистер Слоуп — настоятель Барчестерского собора! И что же ты сделал, епископ?

— Я, душенька, поговорил с архиепископом.

— Неужели ты хочешь сказать, что намерен стать общим посмешищем, приняв участие в такой возмутительной нелепости? Мистер Слоуп — настоятель Барчестерского собора! — Миссис Прауди вскинула голову, с негодующим видом уперла руки в бока, и ее супруг понял, что мистеру Слоупу никогда не бывать настоятелем Барчестерского собора. Да, миссис Прауди была непобедима: выйди она замуж за Петруччо, даже этот архиукротитель жен незамедлительно очутился бы у нее под башмаком.

— Это, конечно, нелепость, душенька.

— Так почему же ты пытался ему помочь?

— Я, душенька, ему вовсе не помогал... так, немножко.

— Но зачем ты вообще вмешивался? Чтобы твое имя упоминалось в связи с этой глупостью? Что ты сказал архиепископу?

— Я просто упомянул про это... и просто сказал, что в случае кончины бедного настоятеля мистер Слоуп хотел бы... э…

— Что хотел бы?

— Я забыл, как я выразился... хотел бы получить это место, если бы мог... что-то в этом роде. И ничего больше.

— И это тоже было лишним! А что сказал архиепископ?

— Ничего не сказал, только наклонил голову и потер ладони. В эту минуту нас прервали, а так как мы обсуждали новый совет приходских школ, то разговор о новом настоятеле на этом и кончился, а я решил больше к нему не возвращаться,

— Не возвращаться! Зачем ты вообще об этом заговорил? Что о тебе подумает архиепископ?

— Право, душенька, архиепископ не обратил на это внимания.

— Но как это пришло тебе в голову, епископ? Как ты мог подумать о том, чтобы сделать подобного проходимца настоятелем Барчестерского собора? Наверное, он уже приглядывает себе епархию — человек, который толком не знает, кем был его дед, человек, которого я подобрала голодным и раздетым. Настоятель Барчестерского собора! Я ему покажу настоятеля!

Миссис Прауди считала себя убежденным вигом, вся ее семья принадлежала к партии вигов. А из англичан и англичанок всех сословий (миссис Прауди за ее неукротимую волю, по-моему, следует отнести к первым) наиболее нетерпимы к низкородным искателям высоких должностей именно убежденные виги.

Епископ попытался отвести от себя обвинение.

— Видишь ли, душенька,— сказал он,— мне показалось, что вы с мистером Слоупом ладите не так хорошо, как прежде.

— Ладим! — миссис Прауди, притопывая ногой по коврику, сжала губы с видом, не сулившим ничего хорошего предмету их беседы.

— Я подумал, что он стал тебе неприятен (нога миссис Прауди выбивала на коврике частую дробь) и что тебе будет приятно, если он покинет дворец. (Миссис Прауди улыбнулась, как, наверное, улыбается гиена, прежде чем захохотать.) И я подумал, что если он получит это место и перестанет быть моим капелланом, ты будешь довольна.

И тут гиена захохотала. Довольна! Довольна тем, что ее враг станет настоятелем! И будет получать тысячу двести фунтов в год! Медея, описывая обычаи своей родины (я цитирую по изданию Робсона), уверяет своего пораженного собеседника, что в ее стране пленников съедают. “Вы их щадите?” — говорит Медея. “Да”,— отвечает кроткий грек. “Мы их едим!” — с большой энергией сообщает колхидянка. Миссис Прауди была Медеей Барчестера и не понимала, как это можно не съесть мистера Слоупа. Пощадить его? Просто от него избавиться? Сделать его настоятелем? Нет, у нее на родине, среди ей подобных, гак с пленниками не поступают! Мистеру Слоупу нечего было ждать пощады. Она обглодает его до последней косточки.

— О да, дорогой! Конечно, он перестанет быть твоим капелланом,— сказала она.— После того что произошло, это разумеется само собой. Я не могу держать у себя в доме такого человека. Не говоря уж о том, что он доказал свою непригодность — он заводил ссоры и свары среди священников, ставил тебя, дорогой, в невозможное положение и вел себя так, словно епископ — он сам. Конечно, он тут не останется. Но если он уйдет из дворца, то не в резиденцию настоятеля!

— Конечно, конечно,— сказал епископ,— но, душенька, ради сохранения декорума...

— Я не хочу сохранять декорум, я хочу, чтобы все увидели мистера Слоупа таким, каков он есть,— двуличным, хитрым, подлым интриганом. Я слежу за ним — он и не подозревает, сколько мне известно. Он самым неприличным образом волочится за этой хромой итальянкой. Это семейство позорит Барчестер, и мистер Слоуп позорит Барчестер! Если он не побережется, то не в настоятели пролезет, а лишится сана. Настоятель! Этот наглец просто помешался!

Епископ больше не пытался оправдывать себя или капеллана, и за эту кротость и покорность был вновь обласкан. Вскоре они пошли обедать, и он провел такой приятный вечер, какого давно не проводил у себя дома. Дочери играли ему и пели, он пил кофе и читал газету, миссис Прауди весело расспрашивала его об архиепископе, а потом он удалился на покой и уснул так сладко, словно миссис Прауди была сама терпеливая Гризельда. А утром, бреясь перед отбытием в Уллаторн, он принял твердое решение никогда более не вступать в поединок с таким неуязвимым воином, как миссис Прауди.