Дом мамы Пондо - Астер Беркхоф

— Они были первыми, кто стал помогать Джессе, — сказал Пьер.

Когда я спросил, много ли белых сотрудничают с Джессе, он ответил:

— Конечно. Я думаю почти столько нее, сколько и черных.

Это здорово, подумал я. Папе с мамой это тоже понравилось бы.

Мы переночевали у Сэма и Дороти и на следующее утро на рассвете через ущелье пешком двинулись в горы. Сэм провожал нас до границы, и, когда он карабкался по скалам, в кармане его брюк отчетливо вырисовывались контуры пистолета.

Мы шли два часа, затем Сэм указал на желтый столб рядом с нами и сказал:

— Это пограничный столб.

Мы поднимались вверх еще около часа, пока не вышли на широкое плато, с которого открывался великолепный вид на горы. Здесь и стояла хижина старого Матье.

Нас встретила Сильвия, немолодая радушная женщина. Она угостила нас молоком, хлебом и сыром. Потом мы пошли к могиле старого Матье, небольшому холмику с деревянным крестом.

— Он любил горы, — сказала Сильвия. — Бывало, утром, как только проснется, распахнет окно и не закрывает его до позднего вечера. Поэтому я и похоронила его посреди гор.

Когда мы вернулись к хижине, Сильвия открыла ворота в пристройку. Там стоял «джип».

И вот мы снова в пути. По дороге Пьер рассказал мне:

— Сильвия живет на этом плато совсем одна. Раз в месяц она ездит на «джипе» в ближайшую церковь и сразу же возвращается домой. После смерти старика Матье она доставляет нам продовольствие и одежду. Английские солдаты, проезжая мимо ее дома, останавливаются и пьют у нее чай.

Каменистая дорога поднималась все выше и выше в горы.

— Что будет, если мы встретим англичан?

— Шанс очень невелик. Они почти здесь не бывают. А если и появятся, то мы увидим их за много миль впереди. Дорога вьется вон там вдали по склону. Пока они подъедут, ты спрячешься среди скал, а я достану корзину для рыбы и сделаю вид, что ищу горное озеро, где водится форель.

В багажнике «джипа» лежало рыболовное снаряжение, пара резиновых сапог и спортивный костюм.

— Опасаться надо только самолетов, — продолжал Пьер. — В особенности принадлежащих частным лицам. У многих состоятельных буров есть самолеты, на которых они летают низко и медленно. Воинские части тоже имеют подобную авиацию. Но не беда. Если в воздухе покажутся самолеты, мы поставим машину возле самой скалы и прикроем маскировочной парусиной.

Вокруг нас в первозданном хаосе громоздились величественные горные цепи. Одни вершины были округлые, другие, словно острые шпили с причудливо иссеченными дождем и ветром гранями, вонзались в небо. И цвета они были разного: от светло-желтых до терракотовых.

Дождевые потоки промыли в мягких породах, слагавших скалы, бесчисленные ущелья и гроты, превратив этот высочайший в Южной Африке горный массив в естественную крепость, которая грозно встала на пути буров и остановила их неуклонное продвижение на север. Горы защитили народ басуто от вторжения буров, не смогли басуто покорить и англичане. И по сей день гордится этот мужественный горный народ тем, что никогда не был повержен силой оружия.

Мы долго ехали в молчании. Затем Пьер сказал:

— Теперь я покажу тебе могилу Сандры.

Между причудливо нагроможденными друг на друга валунами машина свернула к пещере. Там в просторном, изумительной красоты гроте я увидел холмик, прикрытый большими камнями.

Пьер показал на темно-розовые стены грота и проговорил:

— Она любила розовый цвет.

Он говорил приглушенно, как обычно говорят в церкви. Я молча стоял перед продолговатым холмиком, не в силах вымолвить ни слова.

Пьер откатил несколько камней, потом поднял и перевернул гранитную плиту.

На ней были выбиты слова:

«САНДРЕ, ДОЧЕРИ МАМЫ ПОНДО И ДЖОНА ТУГЕЛЫ. Я ЛЮБИЛ ЕЕ».

Я зарыдал, закрыв лицо руками, встал на колени и поцеловал плиту.

Потом мы долго сидели над холмиком и говорили вполголоса.

В глазах Пьера стояли слезы, руки дрожали, но он не плакал.

— Теперь у меня нет нужды избегать воспоминаний, — сказал он. — Я думаю о Сандре без прежней боли. Воспоминания о счастливых днях, проведенных с ней, согревают и утешают меня. Когда она умерла, мне казалось, я этого не перенесу, но со временем на место боли пришло в душу безразличие. Я был опустошен и, стараясь защитить эту пустоту, окружил себя каким-то туманом безразличия. Но как под лучами солнца осенью рассеивается туман, так и мое безразличие стало постепенно таять, и воспоминания приходили ко мне, не вызывая боли. И теперь мысли о Сандре не покидают меня ни днем, ни ночью.

Он повернулся ко мне и спросил:

— Ты помнишь тот день, когда я увидел Сандру в первый раз? Ты был тогда с нами.

— О да! Конечно, — ответил я, превозмогая боль.

— Митинг в Софиатауне… Весельчак Джимми… Гудящая толпа на площади… Жизнерадостность и миролюбие людей… Мелодичная песня мамы Пондо… И в домике, где мы стояли на балконе, внезапный голос: «Джимми, это ты?» Сандра поднялась наверх, и я увидел длинноногую стройную девушку с прекрасными сияющими глазами на смуглом лице. Я так пристально смотрел на нее, что она смутилась. «Но ведь я негритянка», — сказала она несколькими днями позже, когда я попросил ее поехать со мной на репортаж за город. Она улыбалась, говоря это.

Опустив глаза, Пьер прошептал:

— Боже мой, как я был счастлив…

Я спросил его, как он привез сюда Сандру.

Пьер ответил:

— До подножья горы на машине, а потом на руках.

Его губы дрожали, когда он говорил:

— Я не хотел хоронить ее где-нибудь внизу, у них. Она должна покоиться в таком месте, где никто не осквернит ее могилу.

Мы сорвали несколько цветков шиповника, который рос повсюду среди камней. Недаром басуто называют это плоскогорье Цветущим, сказал Пьер.

Я хотел опустить свой букет на плиту с надписью. Но Пьер поднял ее, положил на холмик цветы и накрыл их перевернутой плитой, завалив сверху камнями.

— Ты можешь знать об этой могиле, — сказал он. — Джессе тоже. И больше никто.

Мы вышли из грота и снова сели в «джип».

Леса темнели далеко под нами, а мы все продолжали подниматься вверх. Воздух становился разреженнее и прохладнее.

И вот наконец мы достигли перевала — поросшей колючками голой каменной пустыни — и свернули в сторону. Наш путь шел не вниз по склону, а вправо на