Новый год в октябре - Андрей Молчанов

Ненависть, гадливость и разочарование — вот чувства, с какими я покидаю киностудию. Секрет моих удачных проб теперь не секрет: оказывается, дальновидный режиссер сумел разглядеть в актрисе Марине Осиповой перспективный образ своей новой любовницы. Подобные отношения как в искусстве, так и вне него неоригинальны, но мне от того не легче. Противно до холодной судороги. Хам! Мерзкая, по брови заросшая войлочной шерстью обезьяна с узким лобиком, одетая цивилизацией и связями в эффектные зарубежные тряпки, кое-что уяснившая в плане внешних приличий, кое в чем чудом поднаторевшая и после всего этого стремящаяся урвать банан пожирней, повкусней и чтоб не подавиться. Напрямик, естественно, сказано ничего не было, все на намеках, а в глубине маленьких, скользких глазок отчетливо мерцают жадность, масленая похоть, подлая, свирепая хитреца.

— Марина?

Передо мной автор сценария. Как его? Владимир. Этот куда симпатичнее. Внешне, по крайней мере. Мужчина, во всяком случае, а не просто мужского полу. Лицо грубоватое, резко очерченное, но красивое. Глаза прозрачно-злы, тоскливы, запойно-усталы, но, кажется, честные глаза.

— Вот эта растерзанная машина, — продолжает он низким, надрывным чуть голосом, — в состоянии доставить вас куда только потребуется. Кстати. Может, по чашечке кофе за знакомство? Есть тут поблизости ресторанчик…

Поскольку расположен ресторанчик на отшибе, а день пока лишь на переломе к вечеру, мы оказываемся среди пустыни белых скатертей. Официантка, приметив мое лицо, является немедленно, светясь доброжелательностью и готовностью всяческой. Официанты почему-то любят артистов. Очевидно, в наших профессиях много общего.

— Поесть, — говорит Володя, и тут же косой взгляд его срезает мои возражения. — Кофе. И… что у вас — портвейн-глинтвейн? Ясно. Бутылку шампанского.

Официантка, понимающе улыбаясь, скрывается.

— Но я не пью, сегодня спектакль! — уверяю я, но он просто и дружески накрывает мою руку своей, перебивая:

— Ты, кажется, подзадержалась у режиссера? И что же сказала тебе эта пантера?

— Н-ну…

— Уладим! — рубит он воздух ребром ладони.

Лукаво недоумевать? Глупо.

— Спасибо.

Мы пьем шампанское. Я мигом косею. И предлагаю тост:

— За фильм!

— За тебя! — смеется он тоскливыми глазами. — За фильм мне неудобно. Даже перед собой. Я ведь, — усмехается легонько, — поэт. Стихами не известный, возможно, никчемный, потому как кто поэт — копеечной сатиркой не грешит, но все-таки… имеющий определенные поползновения к творчеству, а не к халтуре, занимаюсь коей. За тебя! — Он поднимает бокал. В резной хрустальной грани дрожит фиолетовый зайчик.

— А чем творчество отличается от халтуры? — вопрошаю я. Люблю риторические вопросы. Порой на них получаешь парадоксальные ответы. Как правило, от умных. Но случается, и от дураков тоже.

— Творчество? — вздыхает Володя в раздумье. — Это самоутверждение через самопознание. И еще. Желание продлить жизнь. Ну… зацепиться в ней на подольше. А халтура — она без сверхзадачи. Нет?

— Да, — улыбаюсь я, не слишком, впрочем, и вдумываясь в его слова. Мне хмельно и приятно. Я отдыхаю. Редко встречаются мне люди, с кем отдыхаешь вот так — бездумно-весело.

Приятный парень. Не зануда. Дерганый только. Что-то его грызет Но такие, по-моему, слабы и ненадежны лишь перед судом себя самого. И у других уверенности не занимают. Зато с кем угодно уверенностью этой поделятся.

Мы сидим, болтая о пустяках, покуда не замечаю, что ресторан — битком, музыка серебряным дождем осыпается в зал с эстрады, в окне — синяя тушь и до спектакля полчаса.