Вулканы, любовь и прочие бедствия - Сигридур Хагалин Бьёрнсдоттир

— А как по-твоему? Их должно быть в три раза больше, особенно на самом Рейкьянесе. Но это не сочли ни заслуживающим внимания, ни важным…

Он умолкает, затем смотрит мне прямо в глаза, борода на его подбородке подрагивает.

— Представь, если б это произошло чуть позже, часиков в шесть, когда рейсы из Америки заходили на посадку, а? Вот уж было бы здорово отвечать за это — наблюдая, как они падают с неба, словно подстреленные гуси!

— Ну ты что, — утешаю я. — Вы всегда замечали такое заранее, чтобы успеть развернуть их обратно.

— Это ты так считаешь, — отвечает он, плюхаясь на стул. — Ты так считаешь.

Нет никакого «мироздания»

Самолет Пограничной службы TF-Sif Bombardier, не столь маневренный, как вертолеты, до отказа нагружен радарами и тепловизорами для обнаружения извержения и шлейфа от него. А еще на нем гораздо удобнее лететь. Экипаж подготавливает его, а мы с Эйриком и двумя учеными из Метеоцентра пристегиваемся ремнями. Начало светать, но рассвет странный, как на старой фотографии; лучам света не удается толком пробиться с востока, они натыкаются на преграду и ломаются. На западе глубокая-глубокая тихая темнота, которую тревожат лишь отдельные раскаты далекого грома.

Я пью кофе и стискиваю зубы, чтобы никто не слышал, как они стучат, холод, бессонница и тревожные мысли в совокупности взвинчивают меня, тело — дрожащая струна, сознание проснувшееся, ясное; наверное, мы скоро взлетим, мне так не терпится встретить это извержение лицом к лицу.

Дверь пассажирского салона распахивается, и входит Оуфейг, начальник Пограничной службы, малорослый, подвижный и улыбающийся во весь рот — «еще тот живчик», как сказал бы мой отец. Он здоровается с нами:

— Ну, вот и началось. Там сейчас такое творится!

Он смотрит на часы:

— Вы сможете взлететь минут через двадцать, нам надо подождать остальных пассажиров.

— Остальных? — переспрашиваю я. — Кого именно?

— Из правительства, — отвечает он. — И прессу.

Я не верю своим ушам.

— Из правительства? Что вы имеете в виду?

— Поступил запрос из кабинета министров. Члены Совета национальной безопасности желают собственными глазами увидеть извержение. Премьер-министр, министр иностранных дел и министр юстиции. Они вот-вот придут, и репортеры тоже скоро заявятся.

— Вы собираетесь задержать обзорный полет, чтобы набить полный самолет политиков? Вы в своем уме?

Халльдоура из Метеоцентра поддерживает меня:

— Это вопрос безопасности, полет с научной целью. Не свозить ли вам министров отдельным рейсом сегодня, попозже?

Оуфейг выпрямляется. Улыбка на его лице остывает:

— Не забывайте, что Погранслужба распоряжается этим самолетом и вертолетами, которые возят вас в эти ваши полеты с научной целью. Погранслужбой управляю я, а дела ее находятся в ведении министра юстиции. Так что устраивайтесь поудобнее — мы взлетим, только когда я скажу, и сам решу, кого брать в полет. Или кого не брать. Понятно?

Он удаляется прочь и захлопывает за собой дверь, а мы остаемся сидеть, потеряв дар речи, и смотрим друг на друга.

— Несносный мужик! — ворчит Халльдоура.

Я беру телефон и звоню Милану. Он отвечает сразу же, спокойно и сухо.

— Здесь всем заправляет именно он, — подтверждает Милан после моих объяснений. Я не согласна с ним, но не могу ему приказывать. И времени на это сейчас нет: Кеблавик уже весь завалило пеплом.

Он отключается, и мы беспомощно сидим, пока двери не открываются и самолет не заполняется людьми. Министры и их заместители здороваются с нами — возбужденные, одетые в теплые куртки, — все, кроме министра иностранных дел; она напоминает заспанную медведицу с двойным подбородком, одета в толстую шубу, а на голове — меховая шапка. Успела даже накраситься, нанести помаду. Они здороваются и устраиваются на пассажирских сиденьях у окна, а представителям прессы придется довольствоваться местами у прохода.

— Анекдот, да и только! — ворчит Халльдоура; мы горбимся над ноутбуками, пытаясь пропустить пассажиров.

Наконец самолет трогается с места, разгоняется по взлетной полосе и поднимается в воздух. Ученые сидят на передних местах, где обзор лучше всего, мы поворачиваемся к окнам, сотрудники Погранслужбы следят за показаниями измерительных приборов. Начинает рассветать, угольно-серая эруптивная колонна на западе выдается из Рейкьянеса, словно сжатый кулак, направленный в сторону восхода. Вокруг нее пляшут молнии, и мощные раскаты грома колеблют самолет — как будто сшибаются горы, — и мы каждый раз ежимся.

— Оно темного цвета, — замечаю я, и Халльдоура кивает.

Невероятно темное для подводного извержения; цвет указывает на то, что из трещины вытекает много лавы, и она становится пеплом и уносится в атмосферу вместе с белым водяным паром. Это извержение может оказаться более сильным, чем мы думали.

Пассажиры говорят «Вау!» и «Господи!», пока на них не шикает один из телеоператоров: они заглушают окружающие звуки. Самолет мчится по направлению к эруптивной колонне, которая уже выросла в высоту на двенадцать километров. Купол дыма тянется к северу и бросает темные шлейфы пепла на Кеблавик и северную оконечность Южных мысов, там царит полный мрак, пепельная вьюга. Самолет берет курс на юг от эруптивной колонны, темно-серое море кипит и бурлит вокруг извержения, словно гейзер, так удивительно близко от берега.

— Мыс Рейкьянес может подрасти и вытянуться в море, — говорит Халльдоура. — Если только извержение не перейдет на сушу.

Я киваю головой, вытягиваю шею, чтобы лучше видеть, расстегиваю ремень и перебираюсь к сотрудникам Погранслужбы, склонившимся над инфракрасными камерами и радарами. Вглядываюсь в изображения и пытаюсь определить, идет ли извержение в одном или в нескольких местах на дне моря.

— А ближе не подлететь? — спрашиваю того, кто управляет радаром.

— Вероятно, сможем, — отвечает он. — Полеты запрещены в радиусе десяти миль на высоте двадцати тысяч футов, так что у нас еще несколько миль осталось. Но решаю здесь не я. — Он показывает головой на кабину пилота. — Наверное, он просто робеет подлетать ближе, ведь у него на борту половина правительства.

Чем ближе мы к извержению, тем сильнее трясется самолет, и я снова ковыляю к своему месту и пристегиваюсь ремнем. Точно завороженная, смотрю, как серый столб вырывается из моря прямо в голубые небеса, облака постоянно набухают и лопаются, раскрываются сродни чудовищным цветам, метастазы из пара, газа и пепла. Словно открыли врата ада и зло беспрепятственно устремилось в мироздание, — и вдруг я ощущаю первобытный страх. Испуг оказывается неожиданным для меня самой, надо взять себя в руки и напомнить себе, что нет никакого «мироздания» или «ада». Извержение — не злое, это просто порождение земли, как я сама, как все остальное, оно не лучше и не хуже, просто подчиняется природным законам и