Аромат изгнания - Ондин Хайят

Она повернулась ко мне.

– Я тебя ненавижу!

Хлопнула дверь. Зазвучали ее шаги на лестнице. Я сползла на пол, вытаскивая все мои горести из тайников забвения.

Два месяца спустя Валид познакомил меня с Рим Ханун, дочерью ливанки и тунисца, переехавшей в Бейрут в 1910 году. Это была изможденная женщина лет сорока. Говоря, она ломала руки, словно цеплялась за них. В одно дождливое утро она села передо мной. От оглушительного шума ливня и фосфоресцирующего света наша беседа казалась почти нереальной. Дождь яростно стучал по фасадам домов, унося в свою круговерть весеннюю пыль.

– Мой отец болен. Не знаю, согласитесь ли вы, но… У него никого нет, кроме меня, а я не могу слова ему сказать, не расплакавшись… Видеть его таким, с болезнью печени… От разлития желчи он весь желтый… Простите меня…

Она заплакала. Шел проливной дождь, и не удивительно, что ставни одной жизни не выдержали и обрушились с глухим стуком именно в такой день. Я взяла ее за руку, не говоря ни слова, потому что внутренне тоже плакала. Но у меня не было больше слез, и щеки мои оставались совершенно сухими.

– Вы бы согласились прийти к нему и что-нибудь для него написать? – спросила она.

– Как его зовут?

– Соломон Ханун.

И Соломон Ханун стал мало-помалу одним из самых важных людей в моей жизни. Когда я пришла, он лежал в постели, устремив глаза в потолок. Я остановилась в дверях, боясь его потревожить.

– Так это вас зовут поэтессой из Ашрафии? – спросил он.

– Я вас не побеспокоила?

– Да, но уж коль вы здесь… Как я вам? Не ожидали такого ужаса?

– Я ничего не ожидала. Я вообще ничего больше не ожидаю.

Мы встретились взглядами. Его голубые глаза были похожи на другие голубые глаза, которые я так хорошо знала. В них была та же терпимость, та же глубина, и при этом сохранилась чудесная искорка лукавства.

– Никогда не надо ничего ожидать, но все принимать с радостью, барышня. Посмотрите-ка на меня, – сказал он.

Я внимательно посмотрела на него.

– Ну? Вы заметили? – настаивал он.

Я ничего не замечала.

– Я желтый. Видите?

Да, я видела.

– Я начал свою жизнь белым, а заканчиваю желтым.

– Значит, жизнь вас выкрасила?

– Точно. И я ничего не имею против. Пусть берет цветные карандаши, какие хочет. Я не буду возражать.

В комнату вошла Рим и спросила, как он себя чувствует.

– Папа, хочешь стакан воды… Хочешь журнал?.. Хочешь поесть?

Он от всего отказался, и она вышла, закрыв за собой дверь.

– Ее забота тяготит меня. Близкие думают, что могут удержать нас в живых, но на самом деле от этого только хочется уйти.

Он рассмеялся. Этот чистый, теплый смех вдруг словно отмел болезнь.

– Родился в Тунисе, умер в Бейруте. Мне нравится эта траектория.

– Покойником вы не выглядите!

– Это потому что я умею с достоинством держаться на публике.

– Публика – это я?

– В том числе, барышня. У вас и так печальный вид, я не хочу огорчать вас еще больше.

Он говорил, глядя прямо перед собой, как будто читал текст. Иногда мне казалось, что он уснул с открытыми глазами. Но вдруг его лазурный взгляд устремлялся в мои глаза, и я видела, что он вовсе не спит.

– Пригласить вас сюда было идеей Рим. Вы вольны уйти.

– Думаю, я побуду еще немного. Обожаю больных старых ворчунов.

Он снова рассмеялся своим чудесным смехом, сгребавшим жизнь в охапку.

– Видите эту комнату? Когда я был маленьким, мы спали ввосьмером в одном закуте. Больше всего меня тяготила невозможность побыть одному. Так что я при любой возможности уходил на улицу и искал местечко, где спрятаться. Так и сидел часами, ничего не делая. Я начал жизнь в нищете, а заканчиваю в роскоши, – сказал он.

Я коротко рассмеялась.

– А я наоборот.

Он снова устремил свой бесконечно голубой взгляд в мои глаза.

– Где вы родились?

Я помедлила: мне вдруг захотелось придумать себе другую жизнь.

– В Мараше.

– Армянка?

Я кивнула. Он посмотрел на меня долгим взглядом, мысленно выстраивая мой жизненный путь, и похлопал меня по руке смешным, но теплым жестом. Он напоминал мне гигантского орла, парящего над миром.

– Каким был Мараш тогда? – спросил он.

Я удивилась, что не чувствую боли и не хочу убежать. Я никому не рассказывала о своей прошлой жизни, храня ее в ларце памяти.

– Это было как детство. Огромное и в цвету. Дни были такие большие, что не могли нас вместить.

– А сегодня какие они – ваши дни?

– Их надо подталкивать, чтобы они катились.

– Она катятся к прошлому?

– Наверно.

– Тогда надо им изменить направление. Пусть двигаются туда.

Сказав это, он протянул руку перед собой. Мы долго молчали, не было никакой нужды заполнять словами этот умиротворяющий момент, родившийся из нашей с ним уверенности в эту минуту, что мы вполне друг друга поняли. Он закрыл глаза. Его ровное дыхание баюкало мою успокоенную душу. Я бесшумно вышла из комнаты и, перебросившись несколькими словами с Рим, покинула дом, настояв, что пойду пешком, потому что дождь перестал. Я медленно шла домой, погрузившись в свои мысли, перепрыгивала глубокие после дождя лужи и вдыхала запах мокрого жасмина.

Весь следующий год я навещала Соломона каждую неделю. Вскоре я уже ждала этих визитов с нетерпением. Я всегда заставала его сидящим на кровати, умытым и свежевыбритым. Могло даже показаться, то он сейчас встанет и отправится в рабочий кабинет.

– Не так часто меня навещают красивые молодые женщины, приходится себя блюсти. Что бы вы сказали, если бы застали меня грязным и небритым?

– Я бы ничего не сказала, Соломон. И вы это знаете.

Он любил поговорить.

– Вы знаете, что Тунис был первой арабской страной, которая в девятнадцатом веке упразднила рабство и приняла конституцию?

Я столь много не знала, что получала истинное удовольствие, слушая его.

– …Но экономические трудности, разорительная политика беев и иностранное влияние привели к серьезному финансовому и политическому кризису. Франция захватила нас и навязала беям свой протекторат, вызвав мощную антиколониальную реакцию в стране. Мне было тридцать три года, мы проводили бурные ночи, переделывая мир и мечтая выгнать французов из страны. А потом жизнь забросила меня в Ливан, на который Франция получила мандат в тысяча девятьсот двадцатом году! Я сделал вывод, что от судьбы не убежишь, и выучил французский!

Он рассказывал мне тысячи забавных историй шутливым тоном, в котором я улавливала порой тень боли.

– Я любил запах жасмина, когда вечер испускал