Аромат изгнания - Ондин Хайят

порывами, без устали хлестал мое тело. Я побежала к морю и пустила в него свою лодочку, полную слов, чтобы она поплыла к луне. Дождь заколыхал ее, и я потеряла ее из виду. Я легла на мокрый берег. Что-то дикое рождалось во мне. Я впилась пальцами в песок и закричала – я кричала в лицо всем небесам мира. Наконец успокоившись, я пошла домой, оставляя на земле мокрые следы. Дождь перестал. Я села на террасе, чтобы вдохнуть запах, плененный этой проливной ночью. Небо прояснилось, и появилась пламенеющая луна. Я сидела на останках моей жизни и была одна в целом мире. Никаких страстей не было в моем сердце, никаких желаний. Я ничего больше не ждала.

32

Через несколько дней я нашла на своем столе мешочек с голубыми шариками. Мое сердце подпрыгнуло в груди, потому что они в точности походили на те, что были у Жиля. Как наяву я увидела его, складывающего их в посылки для сирот из Аданы. Я открыла мешочек и взяла шарики в руки. «Почему ты даришь мне эти стихи?.. – Я возьму стихи, только если ты возьмешь шарики».

Почему эти шарики оказались на моем столе? Я машинально огляделась, толком не зная, что надеюсь найти, но никого не увидела. Я взяла их с собой и поспешила в комнату Амбры, где моим воспоминаниям всегда находилось пристанище в кусочке неба. Мой взгляд вновь упал на ее рисунок: «Я люблю тебя навсегда, мама. Да здравствует жизнь!»

Шарики раскатились по ковру.

Они круглые, как Земля, и сквозь них можно видеть. Смогу ли я прочесть в них мое будущее?

На следующее утро я нашла у своей двери расколотое сердечко из кедра и журнал «Базмавеп», открытый на странице со стихотворением «Соломон». Я вздрогнула.

Это ребус моей жизни, его оставил здесь Мальчик-с-пальчик из прошлого.

Мне пришлось схватиться за дверь, чтобы не упасть, я не могла понять, кому понадобилось так шутить надо мной. Я подняла сердечко и журнал, думая, что это галлюцинация. Мои воспоминания бились друг о друга. Мне привиделся Жиль, глядящий на меня пылкими глазами: «Я должен переживать только прекрасные вещи, потому что у меня крепкая память, и я обречен помнить все. – Значит, ты и меня будешь помнить? – Нет, ты, Луиза, не будешь жить в моей памяти, ты будешь жить в моей жизни!»

День прошел как во сне, я все возвращалась к этим шарикам, к расколотому сердечку и журналу, не понимая, как они могли оказаться на моем пути.

Вечером я зажгла свечу, чтобы дописать письмо для одной старушки, которую очень любила. Тут на мой стол сел голубь. Я прогнала его, но он вернулся и снова сел рядом со мной. Я подняла было руку, но старушка остановила меня.

– Постойте, к нему что-то привязано! – сказала она.

Я посмотрела на голубя внимательнее и разглядела трубочку, привязанную к его лапке. Мое сердце заколотилась в груди, я подумала, что сейчас упаду и разобьюсь на тысячу осколков. Старушка отвязала трубочку, сама я не могла, так дрожали мои руки. Она положила ее на стол, ласково похлопала меня по руке и ушла в сгущающиеся сумерки. Я открыла ее. Внутри было пожелтевшее письмо, которое, должно быть, прошло долгий путь. Я сразу узнала волевой и немного неуклюжий почерк Жиля. И тут что-то во мне возопило с такой силой, что мне пришлось ухватиться за стол, чтобы не рухнуть наземь. Один-единственный из нас, не считая меня и Марии, пережил все ужасы, выпавшие нам на долю, и его письмо дошло до меня через столько лет – это ошеломило меня. Я прочла его медленно, смакуя каждую запятую. С волнением узнала в знаках препинания отпечаток тех уроков, что я время от времени давала ему. Его почерк окреп. Я видела в каждой написанной им букве, каким мужчиной он стал. Я дочитала до конца, и волна воспоминаний захлестнула меня и унесла на много лет назад, в пору воскресных дней в доме дедушки.

Луиза,

Не знаю, прочтешь ли ты когда-нибудь это письмо. Я напишу только твое имя на конверте, потому что не знаю, жива ли ты еще. Когда безумие вошло в Мараш, сметая все на своем пути, я думал, что умру. Я спасся только чудом и кинулся к дому твоего деда, к этому дому, что принес мне столько счастья. Я увидел только кучу пепла. Мне сказали, что вы все погибли. Я оставался там много часов, молясь, чтобы ты вышла из дымящихся развалин в окружении семьи. Вы спасли меня от беды, каждое произнесенное вами слово было для меня новым рождением. Ваша любовь подарила мне кров, подарила мне личность. Ты заметишь, что я пишу много лучше, чем прежде. Я хотел, чтобы ты гордилась мной, когда мы увидимся вновь. Луиза, с тех пор как я впервые увидел тебя, когда ты пришла в приют с дедом, я почувствовал, что наши с тобой сердца бьются в одном ритме. Мы были тогда еще детьми, но я знал, что в тебе живет древняя душа, из тех, что ткут вечность нитями жизни. С тех пор как ты спасла меня от молчания, я, бедный сирота, рожденный от камня, как ты написала мне в стихотворении, которое я всегда ношу с собой, не проходило ни одного дня, чтобы я не думал о тебе. Ты стала частью меня. Поэтому я хочу верить, что ты еще жива. Я это чувствую. Когда я закрываю глаза, мне слышится биение твоего сердца в тишине. Я не сплю ночами напролет, призывая тебя во тьме. Ты говорила, что душа похожа на птицу и иногда покидает насест нашего тела, чтобы улететь выше неба. Моя душа стала почтовым голубем, который кружит по миру в поисках тебя. Ведь ты где-то есть, может быть, ближе, чем мне кажется. Как ты жила, Луиза, в эти долгие месяцы агонии нашего народа? Что с тобой сделали, душа моя, с тобой, так любившей жизнь? Я жалкий боец, потому что не сумел тебя уберечь. Меня часто мучит совесть. Я жалею, что не был тогда мужчиной и мне пришлось встретить все это с единственным щитом из моих пятнадцати лет. Я всегда буду шептать твое имя и кричать его облакам, чтобы они донесли до тебя эхо моего голоса. Луиза, я ищу тебя на каждой улице, где иду, в каждой женщине, которую встречаю. Я живу лишь половину жизни