Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Узнав Школикова, Евразихин испугался мести. Но Школиков мстить ему не собирался.

Школиков сказал Евразихину:

— Вы, должно быть, помните, как мы поссорились?.. Еще в восемнадцатом году…

— Что-то не припоминаю, — поморщился Евразихин.

— Врете — помните, — настаивал Школиков, — вы были такой важный… И носили краги… Эти краги всегда смешили меня…

— Но вы и сами носили краги! — огрызнулся Евразихин.

— А говорите — не помните!

— Что же ваши краги вас не смешили?

Школиков развел руками:

— Виноват… Человек есмь… Так сказать, гомо-гуманум… Вот я отбуду свои восемь лет и — на все четыре стороны… А вы… Я же предупреждал вас — вы съедите друг друга! Я только в одном ошибся — мне казалось, что Бронштейн всех сожрет, в том числе и этого кацо. А вышло наоборот… Но какая разница? В главном я не ошибался.

— Вы уверены, что обойдетесь восьмью годами? — мстительно спросил Евразихин.

Школиков посмотрел на него исподлобья:

— Если вы не продадите меня… Как бывшего правого эсера…

Евразихин презрительно хмыкнул.

— Впрочем, — продолжал Школиков, — это было бы глупо. На кой черт вам наматывать на себя еще и близкое знакомство с бывшим эсером? Вы, кажется, пропаганда и агитация?.. Не утруждайте начальство, не заставляйте его присовокуплять к вам подробности из другой оперы… Поставьте себя на место начальства… У вас, кажется, повышена кислотность желудка, насколько мне стало известно…

— Я думал, вы порядочнее, — покраснел Евразихин.

Дерзить в его положении было глупо, но Школиков не обижался.

— И вы не ошибаетесь… Я ушел из игры… У меня — бытовое дело. А у вас — пятьдесят восемь… Вы хотели строить бесклассовое общество и очищали свои ряды от мелкобуржуазной скверны. Очищали, очищали, пока не очистили… А машина крутится, Евразихин! И зубы ее постоянно требуют смазки. Вот вы и стали бросать в нее друг друга… Вы ведь тоже не одного заблудшего туда бросили, а? Признайтесь, Евразихин! Молчите? Теперь — ваша очередь. А потом кинут тех, кто вас кинул. И конца этому не будет — я вас предупреждал еще в восемнадцатом году — можете ли вы упрекать меня в непорядочности?.. Я, разумеется, не знал и не думал, что мы когда-нибудь встретимся… Я вообще о вас не думал, извините. Но обошлось, как видите, по-моему… И вы и я — здесь…

— Меня направила партия!

— Само собою… Не сами же вы… Но дальше! Вы расписали про меня, зная, что пишете ложь. А как обошлось? Меня — в тюрьму, вы — рады. Но ведь вы меня спасли! Вы меня посадили в тридцать втором, как растратчика! А в тридцать седьмом меня расстреляли бы как персидского шпиона! Я вам обязан жизнью! Я сделаю все, чтобы скрасить ваше существование. Я — бытовик, уголовник, буду выручать вас — идейного строителя коммунизма в стране победившего пролетариата!

— Ваши дикие сравнения… — испуганно забормотал Евразихин, — если бы их услышали…

— А вы — донесите… Вы, интеллигентный человек, донесите на меня, смею полагать, тоже интеллигентного человека, подонкам, которые вас терзают, топчут и могут просто забить палками! Подумайте над этим и вы, может быть, поймете сущность диктатуры пролетариата.

— Я не желаю с вами разговаривать…

— Это уж как вам угодно! Ваш великий вождь любил повторять, потирая руки, — интеллигенция не умеет объединяться. Я сам это слышал от него… Это приносило ему немалую радость… А знаете почему? У него было мышленье преступника… Проследите сами — за всю свою жизнь он не заработал честным образом ни рубля! Забавно, не правда ли?

Евразихин вздохнул:

— Это непорядочно… Мы с вами в неравном положении, чтобы вести спор…

— Спорьте, ради Бога! Но вы не умеете спорить! Вы готовы жаловаться куму на мои нелестные аттестации. Ваш аргумент — Чека!

— А ваш?

— Извольте! До сорока шести лет — согласитесь, возраст не детский — он находился на содержании своей матери!

Неправда! Партийные деньги…

— Оставьте, Евразихин! Вы ведь уже не ребенок! Что им имеете в виду? Наследство, выдуренное у Викулы Морозова? Подачки других купцов? Может быть, деньги, и взятые прямым грабежом? Что вы имеете в виду? Нищенские гроши, которые брали с мастеровых в качестве взносов? Или, может быть, можно было прожить на его брошюрки? Вот мои аргументы, Евразихин. Попробуйте их опровергнуть! А где — ваши?

— Мой аргумент — победа революции! Россия превращена в индустриальную страну!

— Это очень мило с ее стороны, — кивнул Школиков. — Зачем?

— То есть как это — зачем?

— А так! Вы уверены, что Коноваловы с Рябушинскими не сделали бы это без вас? Неужели вы не прочли «Развитие капитализма» вашего вождя?.. Вот так, Евразихин! Этой власти — мы — социально близкие! Грабители, воры, насильники! С нашей помощью все это сделалось!

— Не остроумно…

— А я и не настаиваю. Но социально близкие мы, а не вы…

* * *

Мстительное злорадство Школикова было неприятно, но вместе с тем оно необыкновенным образом привлекало Карла Краузе. Матерщина и латынь, которыми завбаней пересыпал свои разговоры, были естественны в устах уголовника, каковым он числился в лагере, и интеллигента с классическим образованием, которым он был на самом деле.

Рассуждения Школикова были чудовищны, но именно в них Карл Краузе, замученный тупой бессмысленной каторгой, находил чудовищную разгадку своей судьбы.

Евразихин сказал:

— Товарищ Краузе… Я расцениваю наше пребывание здесь как очередное задание партии… Большевики должны вынести на себе всю тяжесть строительства нового мира… Эсеровские взгляды Школикова не переменились… И посмотрите: он и здесь — обыватель, ему легче, чем другим…

— Он бы мог вас уничтожить… И по логике — должен был…

— Вот! Не смеет! Он боится, что я разоблачу его!

— Перед кем?

— Как это — перед кем? Перед Советской властью!

И вдруг Карл Краузе ощутил резкое облегчение: Евразихин не знает, что Карл Краузе уцелел случайно, что над ним была Судьба, перепутавшая зубья в машине, о которой так злорадствовал Школиков. Карла Краузе кинули, но он уцелел. А Тимошкин, крутивший машину, погиб. Но и Евразихин крутил эту машину! А разве сам Карл Краузе не крутил? Нет, не с Евразихиным он будет разбираться в происходящем. А с кем? Со Школиковым? С социально близким? Школиков, разумеется, бравирует тем, что он — уголовник. Но в его браваде есть смысл: если отбросить лозунги, отсечь теории и обнажить суть — Школиков прав.

Карл Краузе думал словами Школикова и не заметил, как перешел на свои слова, свои мысли. Действительно, политическая драка — это все та же форма уголовщины, только форма