По дороге в Вержавск - Олег Николаевич Ермаков

– Вы думаете, что-то изменится? – спросила Анна, взглядывая на него сквозь ароматный парок над чашкой.

– Конечно, – откликнулся он. – А зачем же мы пришли? Чтобы все изменить. Вы не слушали разве мою речь?

Анна ответила, что была в больнице, но ее пересказывала мама.

– А это была ваша речь? – уточнила Пелагия.

Пален отвечал, что, конечно же, неужели можно заподозрить майора Хохберга в умении сочинить что-либо, кроме военного донесения? Пален весело рассмеялся, играя большими голубыми глазами.

– К сказанному могу добавить, – продолжал он охотно, – что Гитлер явился к вам и нам с той же миссией, что и Наполеон, – с миссией освобождения. Нас он уже освободил. Настал черед и России.

– У Наполеона не получилось, – возразила Анна, все не решаясь притронуться к сахару.

– Увы, русский крестьянин еще был слишком дремуч, прошу прощения за откровенность. А теперь, пройдя науку отмены крепостничества, революции, репрессий, коллективизации и раскулачивания, он стал другим.

– Но, послушайте… Наверное, одно противоречит другому, – осторожно заметила мама.

– Что именно? – спросил он, возводя на нее выпуклые, чуть отуманенные глаза и приподнимая светлые брови.

– Коллективизацию и раскулачивание не назовешь хорошей школой…

– Это закон! – с радостью ответил Пален. – Всегда за действием следует противодействие. За революцией – реакция. На самом деле, ваша коллективизация и есть реакция. Это чистая контрреволюция. И главный контрреволюционер, – тут Пален звучно прищелкнул пальцами, – Иосиф Виссарионович Сталин! Лозунги прежние, а суть уже иная. Необходимо сохранить власть новых чиновников. Вот коммунисты ее и сохраняют любыми средствами. Но мы и пришли, чтобы вырвать из рук коммунистов вашу свободу, которую вы начали завоевывать в феврале семнадцатого. Эта революция сейчас, по сути, и продолжается. Мы пришли, чтобы красная Русь стала русской, а не жидовской.

– Вы так не любите евреев? – тихо спросила мама.

– А вы? – весело подхватил Пален, играя глазами. – За что их любить христианам, хоть католикам, хоть православным? За крики «Распни!», да? Или за все их делишки торговые? За всемирные хитрости?

– За Христа, – вдруг сказала Анна, трогая чашку и отнимая руку.

Пален и мама воззрились на нее.

– Ведь Он через евреев и явился, – добавила Анна и взяла чашку, поднесла ее к губам. – Кто приготовил Его приход?.. Евреи.

– Что ж, и прекрасно, – откликнулся Пален. – Мавр службу сослужил и может удалиться.

– Куда? – спросила Анна и все-таки взяла сахар, надкусила.

Пален сделал широкий жест.

– Куда-нибудь в степи. В сибирские, например… Или вот, Сталин ведь устроил для них область на Дальнем Востоке?

– Я слышала, – сказала Анна, – что многих из вашей Риги и других городов Прибалтики туда и отправили?

Пален неожиданно остро – как будто надел невидимые очки – взглянул на Анну. Кожа на его скулах поалела.

– Это не совсем так, – сказал он. – Немцы переселялись в Познань и другие, польские преимущественно, города. Впрочем, эстонцев, латышей, литовцев действительно депортировали – в Сибирь.

Повисла пауза. Пален помешивал ложечкой в чашке, хотя чай он не сластил. Это дребезжание неприятно на всех действовало. Пелагия выразительно поглядывала на дочь, призывая ее ничего такого больше не говорить.

Но Анна продолжала:

– От этих переселений ничего хорошего. Вот и нас староста ущемил, решив не давать землю, как не коренным.

– Откуда вы приехали? – спросил Пален.

– Из Смоленска. И уже давно. Но все равно числимся не местными, – сказала Анна с иронией.

Пален кивнул.

– Да земельный вопрос… земельный вопрос… – Он подыскивал нужное сравнение и щелкнул пальцами: – Яблоко раздора! И ведь сама Земля – круглая.

Поговорив еще и осушив три или четыре чашки липового чая, Пален засобирался. Тут он обратил внимание на библиотеку, подошел к книжным полкам, уставленным различными книгами и заваленным журналами и старыми газетами. Он взял наудачу журнал, это был «Всемирный следопыт» с повестью Беляева «Остров погибших кораблей».

– Это интересно? – спросил он, поднимая глаза на Анну.

– Вы еще не слышали про Беляева? – удивилась девушка.

Пален с усмешкой покачал головой.

– Разве он известен?

– Герберт Уэллс высоко ценит его. Они встречались.

– Гм… В самом деле? – Он полистал журнал. – Вы позволите?

Анна кивнула и сказала, что роман не в одном номере, а в нескольких. Она нашла эти журналы. Сунув их под мышку, Пален надел пилотку, взял ореховую палку и, простившись, вышел.

Пелагия глубоко вздохнула и перекрестилась.

– Дались тебе эти евреи, – сказала она.

– Тамарка моя подруга, – напомнила Аня.

– Вот Морозовичам надо было во что бы то ни стало удирать отсюда!

– С больными стариками? – возразила Аня.

– Наняли бы машину… подводу… Но этот немец, Пален, Пален Хупель, он довольно порядочный все же человек. Интересно, кем он служит? Ну, то есть командиром солдат или каким-нибудь советником?..

У Тамары, с которой Аня вместе училась не только в школе, но и в медучилище в Смоленске кроме больных стариков были еще малые братья и сестры, правда, уже подростки. Отец ее ушел на фронт добровольцем, хотя, как учитель, имел бронь. Сама Тамара была призвана райвоенкоматом и направлена служить медсестрой. И Аня ей теперь завидовала. А стариков ее, Елизара и Асю, проведывала, приносила им кое-каких лекарств и проводила осмотр древностей, как это называл старик. Семья и раньше жила скудно, а теперь и подавно. И Аня приберегала для них что-нибудь съестное. Пелагия ругала отца Тамары, ушедшего на войну, мол, а кто будет защищать семью от голода?

…Весть о троих повешенных разнеслась по селу мгновенно. Аня, услышав об этом, почувствовала, будто ее пронзила ледяная игла – от виска до виска.

Касплянцы ходили смотреть на старый могильник. Там была установлена виселица. Говорили, что на ней семья из какой-то деревни, старик, его дочь и подросток. Ни мама, ни Аня не ходили туда. Немцы почему-то ничего не говорили о причинах этой казни, и село полнилось слухами. Ничего не говорили, но не разрешали снимать казненных пять дней и ночей. Так что от виселицы ветер наносил страшный запах. И в той стороне граяли вороны.

Касплянцы были подавлены. Значит, слухи о бесчинствах немцев не были пустыми. Немцы в селе держались хозяевами, солдаты обходили дворы с требованием яиц, молока, в первые дни стреляли гусей и кур, но людей не трогали. Это свои, полицаи, чуть что, распускали руки, могли хлестнуть плеткой или ударить прикладом. Впрочем, Гахович, будучи свидетелем таких выходок, тут же одергивал своих подчиненных. Да и не все полицаи свирепствовали. Большинство хорошо знали касплянцев, потому что сами были касплянские парни и мужики. В полицаи шли и чтобы прокормить себя и семью, и чтобы не попасть на работы в Германию, а четверо были