Царь горы - Александр Борисович Кердан

Кравца уже начали коробить Валерины откровения:

– А совесть не гложет: люди зарабатывали своим трудом, а ты вот так, за один заход уносишь?

– Всякий зверь в природе нужен. Если бы в лесу одни козлы водились, так и травы бы не осталось. Волки стадо козлов прореживают, значитца, и природу сохраняют. Секёшь?

– А кто тебя уполномочивал «волком» быть? Может, ты и есть этот самый «козёл»?

Валера побагровел и стиснул кулаки.

– Жисть уполномочила, – сказал он зло. – А она, служивый, не такая, как вам в военной школе рассказывают. Ты вот «бровастого» слушал, как он с трибуны лапшу работягам на уши вешает. Так, если разобраться, в натуре, где «волки́» сидят, – в Кремле. Там воры настоящие, наши паханы им в подмётки не годятся. «Коммуняки» целую страну опускают, на базар разводят…

Тут взъерепенился Кравец:

– Ты партию не трогай! Это не твоего ума дело! Взялся про наколки рассказывать, про них и говори. А нет, так вали отсюда!

– Э, пацан, ничего ты не смыслишь… Ничего не видал ещё…

Валера налил полную кружку вина, выпил одним махом. Достал сигарету и закурил. Он как-то сгорбился, и суровое лицо его приобрело унылое выражение.

Кравцу вдруг стало жаль его, ничего не понимающего в политике партии, загубившего свои таланты и способности в тюрьме. Он подумал, что Валера, наверное, очень одинокий человек. Некому было его в своё время на путь истинный наставить, объяснить, что живёт он не так, не нашлось доброго человека рядом.

– Ты, Валера, не злись, – примирительно заговорил он. – Я тебя обидеть не хотел. Конечно, жизнь у всех разная. И правда тоже у каждого своя.

– Правды нет вообще, – философски изрёк Валера. – Ты что думаешь, я всегда вором был? Был таким же, как все. Из-за шалавы одной погорел. Пацаном, шестнадцати ещё не было, втюрился в одну тёлку двадцати годов. А она беспутная была, парней меняла, как перчатки. Но красивая, падла. Фигурка точёная, соски в лифчике вот-вот дырки просверлят. А я её, в натуре, так хотел, аж язык во рту топорщился. Нонкой звали, курву эту.

– Чего ж ты о ней так отзываешься? Ведь любил же, говоришь!

– Ну любил, не любил, а тащился, как медведь от мёда. А она мной, как мячиком, играла. То приманит, то холодом обдаст. А ещё страшней – с собой на свиданье брала, вроде как я – её младший брательник. Сама с другими задом вертит, а мне глазки строит. Сука!

Валера снова закурил. Сделав несколько затяжек, погасил сигарету о стол:

– Я уже взбесился не на шутку, грохнуть её надумал: не моя, так пусть никому не достанется! Вдруг Нонка предложила: укради из церкви крест позолоченный, тогда я твоей стану.

– И что?

– Что, что? Хрен в пальто! – Валера снова налил себе и выпил. – Сделал я, что она говорила. Только потом узнал воровской закон: нельзя у Бога ничего брать…

Кравец назидательно заметил:

– Дело не в Боге. Его нет вообще. Просто воровать нехорошо!

– Есть Бог, – убеждённо сказал Валера. – Если бы Его не было, меня бы ни за что не повязали. А тут, сразу на выходе из храма, две богомолки заметили, что я распятие упёр, и вой подняли. Вцепились в меня, как клещи. Я одну ударил, вырвался и дёру! Откуда ни возьмись менты на мотоциклете. В общем, надели на меня браслеты. А там пошло-поехало. Зона – университет на всю жисть. Кто туда однажды поступил, вечным студентом будет. Во, видишь наколку? – Он вытянул вперёд правую руку и пошевелил пальцами, на которых было наколото: «СЛОН». – Эту «писку» блатные мне в первую ходку сделали.

– А что такое «СЛОН»?

– Переводится красиво: Смерть Легавым От Ножа…

– А при чём здесь Бог? – удивился Кравец.

Валера показал шрам на щеке:

– Видишь?

– Ну.

– Лапти гну! Метка мне до деревянной телогрейки, что Он есть.

– Не пойму я тебя.

Валера расстегнул рубаху и показал Кравцу золотой крест на толстой золотой цепи. Кравец успел разглядеть на его волосатой груди ещё одну наколку – орла, парящего над церковными куполами. Валера перехватил его взгляд:

– Орёл – это ещё до шрама. Во второй ходке. Я тогда уже в авторитете был. А крест православный надел и с ворами завязал, когда после третьего срока откинулся. Попал в одну передрягу. Меня «беспредельщики» в оборот взяли. При «бровастом» они в силу вошли: ни понятия, ни «законников» ни во что ни ставили. На «стрелке» меня и ещё двух братков пиками встретили. Братков на месте кердыкнули, а меня затащили в подвал рядом с церковью и давай медленно на портянки рвать. Не знаю, сколько бы я промучился, пока со своими корешками свиделся на том свете. Батюшка местный меня отбил – отец Максим. Он бывшим десантником оказался. Трёх «беспредельщиков» вырубил. Меня из подвала забрал. Выходил. А потом и окрестил. Пока я у него отлёживался, разговаривали много, и будто глаза мои открылись: как живу, зачем? Понял, в натуре: сколько ни воруй, а туда ничего не возьмёшь. Голым пришёл, голым и уйдёшь. А ты говоришь, Бога нет!

– Какой же ты верующий, если у тебя что ни слово, то «феня»?

Валера пристально посмотрел на Кравца:

– Не путай Божий дар с яичницей, командир. Вера вот тут. – Он выразительно постучал себя по груди. – А за «базар» перед Отцом Небесным ответим как-нито…

Кравец недоверчиво покачал горловой:

– А эта… Нонка что?

– Нонка? Что ей сделается? Пока сидел, замуж вышла. За кого бы ты думал? За мента, за того самого, который меня упрятал… Шалава, она и есть шалава!

– А как же заповедь: не суди, да не судим будешь?

Валера не успел ответить. Заворочался и проснулся Мэсел. Сел на нарах и, тупо уставясь на собеседников, спросил:

– Мы уже приехали?

– Ага. Сейчас разгружаться будем, – ответил Кравец и задал Валере ещё один вопрос: – Как же ты работаешь, ведь ворам вроде как работать не положено?

– Верно, западло. Но я же тебе сказал, что завязал. А на работку эту, прямо скажем, непыльную, меня отец Максим пристроил. Он ведь теперь духовник мой.

– Да. Работа у тебя – и впрямь позавидуешь. Опасная только.

– Бог милует пока.

– А выпить у нас есть? – снова подал голос Мэсел. – В горле пересохло…

– Хватит пить, Лёнька! Скоро Сызрань, – попытался приструнить Кравец.

Но Мэсел настаивал:

– Выпить хочу! Валера, налей…

Валера потянулся к бутылке. Она оказалась пустой. И все остальные тоже.

– Извиняй, служивый. Кончились «патроны».

– Так принеси ещё, – скорчил капризную мину Мэсел. – У тебя же