Следующий - Борис Сергеевич Пейгин

– Ну что, пацаны, кто смелый?

– А давай я, – мне было очень надо.

Закрой глаза, сказал себе, открой рот. И нос! Дыхание, задержать – разом полстакана! Брызнули слёзы, брызнуло из носа. Она тёплая, горькая, как вся моя жизнь.

Бхо, бхо…

– Что, заебись пошло?

– Дай запить!

Кавелина схватила сок со стола.

– Водки, кхее, водки дай!

Но и водка не спасала – Фил закурил, затянулся глубоко, закашлялся – да ничто не спасало. Так было гадко, как за все его семнадцать лет совокупно было гадко. Теперь точно надо напиться, только лишь чтобы забыть это. Сквозь прикрытые глаза Фил видел – вот Шутов пригубил, вот Кабанов, вот Кавелина – поднесла к губам, но не отпила. Это она молодец, ну так она вообще не дура. Серебряная медаль.

Часы перекинули стрелку за полночь, как ногу через забор, и в новый день; я вышёл на улицу и закурил снова. Небо морщилось, щурилось, бессонное, хмурое, и не темнело, чтобы ещё лучше было видно, как низко я пал. Всё ведь как обычно. Ну, дача. Ну, пьём. Вон Кабанов – ходит кругами вокруг машины, присматривается. Кричит Шутову:

– А она у тебя на ходу, что ли? Поехали кататься!

– Это брательника вообще-то. Ключи у него. Она тут год простояла.

– Поехали, Вано!

– Ну заведёшь – поехали.

Метленко нетвёрдой, но тяжёлой походкой идёт к туалету – а за ним Шутов, Кавелина и кто-то еще.

– Бля, ну мне, в натуре, интересно!

– Тебе утром будет до хуя интересно, ты понял? Ты сам тут убирать, в натуре, всё будешь. И грядки вон прополешь заодно.

– Ваня, да хуле ты доебался? Ну я всегда хотел узнать!

– Дома у себя иди толчок ломай!

– Отдай сюда!

– Да отвали ты!

Фил подбежал – а вдруг подерутся, и даже почему, не узнаю? Метленко выше и крупнее Шутова, но и пьянее, – тот его держит. Кавелина пытается разжать руку.

– Что у вас тут происходит?

– Да видишь, отдай, говорю, – у неё сильные пальцы, – он вон дрожжи нашёл. Хочет в сортир высыпать.

Высыпать дрожжи в уличный сортир – вот уж воистину плебейское развлечение, вполне нас всех достойное. Как будто от этого скворечника и без дрожжей слабо разит. Наконец отобрала – отдала Шутову. Метленко помахал ещё руками, как крыльями мельница, да и сгинул куда-то. Кабанов тем временем вскрыл какой-то проволочкой дверь, открыл капот.

– Мммм, да тут колхоз! Как провода-то прокинуты… Стартер белорусский ещё…

– Ты ж бухой!

– Я такую вслепую переберу!

Ах да. Он у отца работал летом, в автомастерской. Все хоть на что-то годятся. Максименко, покойничек, вон борьбой занимался. Там, в спортшколах, вырастали настоящие герои улиц, псы городских окраин, бандиты, или как там было раньше – фартовые? – да, фартовые. А отброс общества – я, шпана уличная, – я и эти все, но я более прочих.

Идея куда-то поехать, вот так, среди белой ночи, всех взбудоражила, кого ещё можно было взбудоражить, потому что было сказано что-то там про русских и езду. Кабанов разломал замок зажигания, воткнул в него отвёртку, включил массу.

– Ну-ка, попробуем…

Движок чихнул, да на том и успокоился.

– Ага, хуй-то там. Та-ак, где там подсос…

Ещё раз, ещё… Щёлкнул стартер, заскрипел коленвал, но двигатель не схватывал.

– Всё, сука, кажется, свечи залил. Ваня, у тебя свечник есть?

– А я почём знаю?

Масляные, чёрные – свечи эти девки отнесли в баню, бросили прямо на каменку – сушиться, и давай накатим, ещё, накатили, серое в глаза вкатилось небо, акварель под дождём, поплыло, и мелко, закапало противно – откуда, ни облака, небо цвета туч, высохли свечи, аккумулятор, сдох, сука.

Кабанов взял свечник – один конец к стартеру, второй на корпус:

– Массу включи!

– Мож, хоть обуешься?

– Массу!

Включил, стартер влево, Кабанов вправо, головой в забор. Завелась.

– Погнали?

И мы погнали – Кабанов за руль, Шутов справа, Метленко всё норовил упасть, и Фил с Кавелиной запихали его назад – от греха подальше. С другой я стороны, Кавелина то ли меж нами, то ли сверху, и чувствовал, как рука упирается в горячее и живое.

Протаранив ворота, по просёлочной дороге – мёртвой улицей, асфальтом, полем – семьдесят одна лошадь нас понесла, и они говорили, шебурша, ворча под капотом, и все молчали, сказано лишь:

– Фары вруби!

– Какие фары, вон как светло. Это ж, блядь, Дементьевск-Тиманский!

Дачный посёлок – на плоском пригорке, как бы плато; машина сошла в поле, в колею, и там высокая трава заметала наши следы, чтобы никто не мог пойти за нами, как я… Бах!

– Кочка, сука!

– Стойки не убей!

– Трупов не убить! – Кабанов крепче вцепился в руль. – И куда мы, бля, заехали? Вано, ты это место знаешь?

…как я ходил, потому что ты не заметала следов. Шутов не знал…

– Знаю! – Эх, вырвалось.

– Что ты знаешь?

– Я место это знаю. Давай прямо, потом левее, ниже.

Заврался, заврался, заврался, знаю, но не подробно. Возьмём левее – спустимся в долину Кузнечихи, куда я ходил. Навожу на тебя, зачем, их машина, навожу, знаю, ты там, не там, зачем? Я так заврался, что на всякое вырвавшееся слово нахожу, чем его объяснить, но буду разоблачён я, и язык мой завяжут узлом, и удавят меня этой петлёй.

Там, внизу, лёг мохнатый туман – трубку он курит, дым под кусты пускает. Там, внизу, множество дачных посёлков, растянувшихся на склонах долины мелкой речки, и они переходят один в другой, и мы заплутали там. Может, полчаса, может, час – ехали молча, не включая фар, как ходят шакалы, потому как мы ими и были, и место наше помойное.

…машина ухнула в колею, Кабанов резко дёрнул руль:

– Ссука! – и шибанулись бампером в забор.

Вышли. Тихо – туман стоит, не молоко, но толком не видать ничего. Фил обошёл машину – бампер погнут, забор повален.

– Вот теперь нам пизда… Все целы?

Ему не ответили, но говорили в машине:

– Ты шары разуй, куда смотрел, бля?

– Да руль клинануло! Иммобилайзер, бля!

– Как его могло клинануть, это «жигуль»?!

– Да блядь, потому что без ключа заводили!

– Да тихо вы все, пока нам не пизданули! – крикнул я, громко крикнул; птицы шорохом вспорхнули с кустов.

Вышел Шутов, вышла Кавелина, вывалился Метленко.

– Вот ты и не ори. Кто нам что сделает, не ссы! Сколько время щас?

– Пять двенадцать. – У Кавелиной был мобильник. –