Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

— Ну что, Наке, опрокинем еще одну, — предложил он Найзабеку, у которого все еще было страдальчески перекошено лицо и от горького самогона и от чеснока.

— Со-гла-сен! Вы-ыпь-ем еще!

Найзабек пьянел на наших глазах, но не хотел сдаваться. Они выпили снова. Руки уже не слушались Найзабека. Он взял калач и хотел обмакнуть его в каймак, но никак не мог найти широкое горло кринки. Кончилось тем, что он разлил каймак и отшвырнул кринку.

— Ой, не надо так делать! — попробовал его образумить Балкаш, но Найзабек скверно выругался. Однако, увидев меня, он застеснялся:

— Милая моя, это ведь ты здесь сидишь. Не буду ругаться, не буду! Если бы не ты, я его…

Он пригрозил Балкашу, выругался снова и опять стал извиняться.

— А ты, Балкаш, пей, пока жив. Иначе я тебя….-И он показал ему сжатый кулак.

На Балкаша угроза подействовала, он поднял чашку и выпил вместе с Найзабеком. После этой порции самогона наш милиционер совсем потерял дар речи. Он забывал, о чем начинал говорить, ругал всех подряд, кроме меня… И обрывая ругательства, неожиданно ласково обращался ко мне: «Ты, моя милая, Батес».

Впрочем, в пьяном бреду Найзабека был какой-то смысл. Он упрямо говорил, что Балкаш не друг, а враг и мне и Буркуту, что он решил помочь баям выполнить их хитрый замысел:

— Но попробуй только! Увидишь тогда, что я с тобой сделаю! Несдобровать тебе…

Балкаш сперва возмутился, возражал, но Найзабек стал так сильно напирать на него, что учитель приумолк и слушал, не раскрывая рта, угрозы и ругань милиционера. Испуганно слушала его речи и Жаныл. Она, словно коза, преследуемая собакой, искала и никак не находила места, куда бы ей спрятаться. Что же касается меня, то я не очень беспокоилась. Я была убеждена, что он меня не обидит, а кроме того, мне казались забавными странные слова и поступки Найзабека.

Спустя некоторое время он задремал. Тут Балкаш дал волю своей злости и принялся оскорблять спящего. Я сунула под голову Найзабека подушку и укрыла его чекменем.

— Я и прежде слышал, что он законченный алкоголик (тогда я не понимала значения этого слова), — злословил Балкаш. — Но такое увидел впервые. Настоящая собака.

— Ойбой, не надо так его ругать. Вам влетит, если он проснется, — пробовала я остановить Балкаша.

— Теперь и топором его не разбудишь. Водка его быстро осилила. Мы же ведь пили поровну. А ты, Жаныл, скорее дай мне поесть.

Сварившееся сало Балкаш мигом уплел, запивая его остатком самогона.

— Да ведь и ты будешь пьяным, — пробовала его остановить жена, но он только ухмыльнулся и сказал, что ему не повредит и бочка самогона. Балкаш предлагал выпить Жолдыбаю, но кучер решительно отказался.

— Ну, смотри, лучше присматривай за лошадьми. — И Балкаш выпил чашку самогона, предназначавшуюся Жолдыбаю.

«Отчего же так получается? — раздумывала я. — Даже не заметно, что Балкаш выпил. У него и язык не заплетается. А что же случилось с Найзабеком? Бывают же чудеса…»

Балкаш и Жаныл легли спать.

— Лошади остыли, теперь пусть попасутся на берегу. Ноги их спутаны, и я буду рядом, — сказал Жолдыбай.

— Я тоже буду около вас, агай, — предложила я кучеру, но он посоветовал мне лечь отдохнуть:

— С помощью аллаха я и сам сберегу коней…

Устроилась и я на своей телеге, но долго не могла сомкнуть глаз. Мысли мои перепутались. И особенную тревогу вызывали слова Найзабека о Балкаше, обо мне и Буркуте. Правда ли все то, что он говорил? Или ему одурманила голову водка. С этой думою я и заснула.

Меня разбудил выстрел, грянувший почти над самым ухом. Потом раздался второй. Вскочил Найзабек. Диковато, настороженно озираясь, он выхватил из кобуры наган. Степь вокруг посерела, приближалась заря и ясно было видно, как кто-то шел нам навстречу берегом озера.

— Стой, стрелять буду! — закричал Найзабек.

— Не бойся, это я — Жолдыбай!..

— А кто это стрелял?

— Не знаю.

— Где же наши лошади?..

— Были спутаны, паслись… — тихо и невпопад отвечал Жолдыбай…

— Ну, а сейчас где?

Жолдыбай ничего не сказал.

Между соснами показался чей-то силуэт.

Найзабек повторил свое предупреждение:

— Стой, стрелять буду!

— Да это я, Нурбек. Не повезло нам, будь оно проклято…

— Скажи толком, что случилось?..

— Украли лошадей…

— Как так!

— Шел я бором. И тут повстречал двух человек. Они вели на поводу четырех лошадей со стороны берега озера. «Неужели это наши?», — подумал я. Окликнул, они не установились. Тогда я выстрелил. Воры сели верхом, двух коней взяли за поводья и скрылись в соснах. Разве догонишь их?

— А где же ты был, Жолдыбай?

— Всю ночь караулил, почти до рассвета, — тихо промямлил кучер, — а тут на меня сон напал и я задремал.

— Задремал, задремал. Как Балкаш…

И тут мы заметили, что эта суматоха не повлияла только на учителя. Он богатырски храпел рядом со своей женой. Ее разбудили выстрелы и шум, но она от страха не подавала виду, что проснулась.

Пришлось все-таки поднять и его. Уже было совсем светло. Мы прошли вдоль озера. Следы наших лошадей и их похитителей вели в глубину бора…

— Эх! — вздохнул Найзабек, — найти бы сейчас хороших коней, мы бы быстро догнали воров.

— Ойпырмай, что это за собаки ограбили нас? — сокрушенно сказал Балкаш.

— А ты будто бы не знаешь, — отвечал Найзабек, — это прислужники Сасыка, не отставая, шли за нами. И у вороны есть свои родственники, а у него здесь в каждом ауле свои люди. Вот они и помогли.

— Как они только не побоялись. Ведь они же знали, что среди нас есть вооруженные милиционеры? — спросил Жолдыбай, пожалуй, главный виновник происшествия.

— Это же волки, разозленные степные волки, — отвечал Найзабек. — А разве эти звери чего-нибудь боятся?

НЕУДАЧИ ПРОДОЛЖАЮТСЯ

Придет беда — и кислое молоко свернется. Так говорят в народе, так получилось и у нас. Мы все время надеялись, что кто-нибудь выручит, откуда-нибудь появится живая душа. Но напрасно! Нурбек уже собрался снова идти в Семиозерное. Однако наступил вечер, и мы снова переночевали у озера. Ранним утром Нурбек отправился в село, а Найзабек с Жолдыбаем вышли на дорогу поджидать случайную подводу. Они звали и Балкаша, но тот сослался на простуду и боли в пояснице. Причина, понятно, была другой. Как только милиционеры и кучер ушли, огорченный обжора, улегшийся накануне с пустым животом, заскулил:

— Теперь только