По дороге в Вержавск - Олег Николаевич Ермаков

– Barbaren!

Варвары, поняла Анна.

– Partisanen!

Партизаны…

– Das ist nicht fair! – продолжал Ланг, сцепляя руки и хрустя костяшками пальцев.

Фельдшер помалкивал. А потом ворчал:

– Нечестная, говорит, война такая партизанская, варварство.

– А влезть в мирную страну, все пожечь, разворотить, это честно? – тихо спрашивала Анна.

– В ту первую войну и впрямь не было такого, – бормотал фельдшер. – Мирное население не лезло… И дрались военные с военными.

– И не победили, – сказала Анна. – А Наполеона побили, потому как и мирное население участвовало.

– Правду сказать, – молвил негромко фельдшер сквозь прокуренные желтоватые свои усы, – и далёко немец в тот раз не вклинился… Но все ж таки есть в этом смысл: воюют только солдаты, а не бабы и деды с мальцами. Это как на ристалище: бились рыцари… А теперь они устроят…

Немцы обозлились. На улицах покрикивали на всех, чуть что – передергивали затворы и стреляли в воздух или даже над головами. Правда, комендант быстро это запретил, чтобы не вносить сумятицу и неясность. По списку, представленному Машуком, взяли две семьи коммунистов и работников райкома. Село замерло в ожидании казни. Но скоро команда полицаев и немцев, отправившаяся в лес, вернулась с двумя избитыми мужиками и пареньком. Это были партизаны, как говорили. Теперь уже всех касплянцев согнали смотреть на казнь. Гахович произнес речь.

– Жители села Каспля! Свободный мир, который нам помогает строить великая Германия, под угрозой. Мы с вами должны это понять. Нашему делу хотят помешать. Кто? Вот они! – И он указал на стоявших в стороне под охраной полицаев троих с заплывшими от ударов глазами. – Это обыкновенные бандиты. Они подрывают мосты, жгут хлеб, стреляют из-за угла, рядясь в мирных граждан и тем самым заставляя нас подозревать в любом из вас бандита. Они действуют в полном соответствии с требованием Сталина оставлять выжженную землю, если приходится отступать. Но разве виноваты вы, что армия жидов и большевиков не может защитить нивы и дома и трусливо пасует перед мощью немецкого оружия?

Ветер гнал по небу рваные осенние облака, каркали вороны, взлаивали собаки. Народ молча внимал смуглому высокому статному учителю Гаховичу в начищенных сапогах, темном добротном укороченном пальто, препоясанном портупеей с кобурой.

– Так почему же жид и большевик хотят вас лишить хлеба, вашей скотины, пастбищ? Виноват жид и большевик, а страдаете – вы, крестьяне этой земли. То, что жид и большевик не успел, убегая перед немецким солдатом, порушить и пожечь, они велели порушить и пожечь своим бандитам. И вот они здесь. Спросите их, а как же мы, как же нам здесь жить на выжженной земле?

– А что они сожгли? – вдруг раздался из толпы крик.

Гахович вытянул шею, высматривая крикнувшего. То же и полицаи.

– Они сжигают вашу мирную жизнь своими преступными действиями! – крикнул Гахович.

Комендант в шинели с темным воротником и двумя рядами блестящих пуговиц, в высокой фуражке, препоясанный портупеей с кобурой, нетерпеливо взмахнул рукой в перчатке, и Гахович осекся. Комендант что-то сказал. И обер-лейтенант отдал команду полицаям.

– Давай, пошли! – крикнули троим обреченным.

И они направились к виселице. Поперечина одним концом покоилась на развилке старого вяза, а другим – между двух столбов, скрещенных в виде буквы Х. К балке были привязаны три петли. Под ними стояли три пустые железные бочки. Два немецких бодрых солдата схватились за веревки и повисли на них, раскачиваясь. Потом один из них повисел и на третьей петле и соскочил на землю. Оба улыбались. Веревки были крепкими.

Аня закрыла глаза. Последнее, что она успела заметить, это было светлое лицо с расписными глазами Лёвки Смарокова. Она не хотела идти сюда, но полицаи, пришедшие к ним в дом, были неумолимы и говорили, что сам Гахович приказал проследить, чтобы Исачкины были на мероприятии. Это было странно, вот эти их реплики… Хотя и остальных касплян сюда согнали почти всех. Даже стариков Морозовичей вынудили приплестись.

И вмиг все абсолютно стихло, покашливанье, шмыганье, дыхание – толпа онемела… И что-то случилось. Будто ржавый колокол трижды ударил, и какой-то хруст раздался в воздухе. И словно в небе что-то надломилось.

…Послышался всеобщий вздох.

Кто-то тихо захныкал.

Какая-то баба сказала: «Ох, боженьки…»

Народ задвигался, зачавкал осенней грязью под ногами. И как будто все закачалось, – толпа, и небо, и крона вяза. И Анна почувствовала тошноту, сгорбилась, повернулась, не открывая глаз.

– Анечка, – позвала ее мама, догоняя, обнимая.

Анна шла как пьяная. Да и остальные бабы, дети и старики. Все двигались неловко, спотыкаясь, толкаясь.

Дома Аня рухнула на стул и, уронив голову на стол, заплакала.

– Анечка, дочка, – пыталась ее успокоить мама. – Ну… ну… Это война, война, наказание Божье…

– К-какое наказание?.. – всхлипывая, спрашивала девушка. – За… что?

– А вот за все, за все, доченька, за все, что мы натворили.

– Что мы… с тобой натворили?..

– И мы, и батюшка, и все. Открыли сердца дьяволу.

Тягостное чувство не исчезло ни утром, ни на следующий день. Как будто какая-то опухоль давила на сознание, и эта опухоль тяжким свинцовым облаком нависала над селом, и нельзя было от нее избавиться. Страдание не сходило с лиц касплян. Только еще малые дети и могли как-то ускользать словно бы в другое измерение, даже веселились, играли во что-то… как неразумные щенята. Анне и самой хотелось того же – уйти куда-то, спрятаться, сесть снова в лодку с Сенькой и Ильей и уплыть к бабе Марте с ее сказками или в другую сторону, вниз по реке, к Вержавску… Ей даже иногда казалось, что если бы они в тот злосчастный день сумели, ничего не слыша, достигнуть Вержавска, то и случилось бы нечто невообразимое, некое чудо… Как будто они и смогли бы тогда укрыться в древних стенах от этого кровавого морока.

«Лимонарь» поминал Илья. Анна теперь тоже вспомнила это слово, пошла к книжной полке, взяла словарь Брокгауза и Ефрона, у них был малый словарь, четыре тома, а не восемьдесят шесть, как в полном. И нашла статью, но, правда, очень короткую:

«Лимонарь, (греч. „луг, пажить“), популярн. средневеков. сборник душеполезных рассказов, соч. И. Мосха (умер в 622 г.), неск. перевод. на русск. яз.».

А, так это же «Синайский патерик»… У них где-то были эти рассказы монаха Иоанна Мосха. Отец Роман наказывал ей читать эти рассказы о странствиях монаха по Палестине, вокруг Мертвого моря, в Египте, о святых отшельниках, живших там в пещерах и хижинах. Но в детстве эти истории показались ей скучными.