Сердце женщины - Мухаммед Паруси Матви

— Пусть он вернется домой, — горько заплакала девочка. — Мама сейчас больна.

Зухди вытаращил глаза и легонько оттолкнул девочку. Она упала, из узелка высыпались лепешки, но руки ее крепко вцепились в его одежду. Он нагнулся, чтобы собрать лепешки, и тут же заметил, что к ним приближается израильский патруль.

Их взгляды скрестились. Лицом к лицу с врагом! Зачем судьбе было угодно, чтобы в час его рождения родились и его смертельные враги? Да, они родились вместе с ним и умрут вместе с ним. Они пропадут с его глаз тогда, когда наступит вечный мрак. Он увидел шестиконечные звезды, и в глазах у него снова зарябило от ненависти. Звезды приближались, приближались и наведенные на него дула автоматов. «Мы, арабы, как мишени в тире», — с горечью подумал Зухди.

— Что ты сделал с девочкой? — спросила, подходя, шестиконечная звезда № 1.

— Ничего!

— Он что-нибудь требовал? — вопросила девочку звезда № 2.

— Я только хотел узнать у нее, где пекарня! — закричал Зухди.

Один из полицейских собрал рассыпавшиеся лепешки и отдал девочке.

— Где ты работаешь? — спросили у Зухди.

— В школе аль-Хусейна.

— Аль-Хусейна? А как ее теперь называют?

— Не знаю.

— Ты лжешь! — глядя на него исподлобья, со злобой проговорил полицейский. — Что ты преподаешь?

— Этику.

— Преподает мораль, а самому ее не хватает!

И с громким хохотом шестиконечные звезды отступили. Ненависть к ним пригвоздила Зухди к месту.

При встрече с оккупантами его часто душит гнев. Ненависть может побудить к сопротивлению. Он знает это. Вся страна разграблена, родной Иерихон превратился в кормушку для захватчиков, а он, Зухди, бездействует. Наступит ли день, когда гнев перельется через край?

Он не помнит, как пересек школьный двор, предоставив ногам самим нести его. Стали собираться ученики. На их лицах он вдруг прочел многое: мысли об экзаменах, о чужих солдатах, наводнивших город. Школьный флагшток, на котором раньше развевался национальный флаг, вызывал раздражение.

Прозвенел звонок. Ученики были в сборе. Появился директор, степенно неся свое полное тело. Учитель истории хранил торжественное молчание: он должен был сейчас поднять на флагштоке израильский флаг.

Кто-то крикнул:

— Поднимите флаг!

Обернувшись к учителю истории, директор сказал:

— Пусть будет поднят израильский флаг!

— Зачем вы ввязались в это? — прошептал Зухди.

— Чтобы посмотреть на вашу храбрость, господин Зухди! — язвительно ответил директор.

— Израильский флаг не будет поднят! — закричал Зухди.

Школьники радостно зашумели. Учитель истории подскочил к Зухди.

— Вы ответите за это! Я вызову представителя властей.

— Делайте что хотите.

Зухди закрыл глаза. Когда он их открыл, то увидел перед собой израильского офицера. Зухди выпрямился. Ему казалось, что весь мир закупорен в бутылку с горючим газом. Сейчас стекло разлетится и все вокруг запылает пожаром.

— Ты Зухди Абдаррагиб?

Он кивнул.

— Почему ты отказался поднять израильский флаг?

Молчание.

— Ты арестован как бунтовщик, — нахмурившись, отчеканил офицер.

— Вы делаете все, что вам заблагорассудится!

За оградой школы его поджидал военный джип. Машина рванулась к центру города, и школа навсегда скрылась из глаз Зухди.

Перевод О. Фроловой.

Ульфа аль-Идлиби

(СИРИЯ)

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Когда все попытки найти приличную работу закончились неудачей, я был вынужден стать таксистом. Правда, я договорился с владельцем машины, что буду работать только ночью. Хоть это и утомительно, но зато, как говорится, ночь скрывает беду. Обычно я сидел за рулем сгорбившись, пряча лицо от прохожих, боясь, что кто-нибудь из друзей или знакомых увидит меня. Я представлял себе, какое изумление и скорбное недоумение отразится на лице того, кто, словно сомневаясь, вглядится в меня и скажет:

— Господи, вот еще одна жертва палестинской трагедии! Неужели глаза не обманывают меня? Хасан-бей стал шофером такси! Тот самый преуспевающий Хасан-бей из Яффы{41}, который был известен своей привычкой ежегодно менять собственную машину.

Я представлял себе, как мой знакомый тут же отвернется и постарается побыстрее скрыться — то ли из жалости и сострадания ко мне, то ли желая избежать неприятного для него разговора.

Однако со временем чувства мои притупились, сердце окаменело. Меня больше не беспокоили подобные мысли. Я привык к своей работе и покорился обстоятельствам, довольствуясь тем, что есть, как бы это ни было горько. Я стал жить только насущным и работать, как бесчувственная машина. Теперь в моих глазах все ценности жизни, все ее идеалы нивелировались. Мне уже казалось, что между добром и злом, низменным и возвышенным не существует принципиальной разницы. Сидя в такси, я дерзко разглядывал прохожих, как бы бросая вызов каждому: «Да, я такой-то и сын такого-то! А теперь я стал тем, что вы видите. Вам-то какое до этого дело?»

Частенько я дежурил у известного ночного клуба, недалеко от Дамасского аэропорта. Однажды, уже в третьем часу ночи, в ненастную ветреную погоду я все еще сидел за рулем, поджидая пассажиров. Я устал от томительного ожидания, продрог и курил одну сигарету за другой. Я пребывал в тяжком оцепенении. И словно забыл, что когда-то и сам был одним из завсегдатаев подобных клубов. Все связи с прошлым прервались. Оно стало казаться мне бесконечно далеким, померкшим в густом тумане.

Неожиданно из клуба вышел маленький толстый человек в сопровождении элегантной дамы. Я увидел, как он поманил меня, и поспешил подъехать. Как только свет фар упал на лицо женщины, я сразу узнал ее, хотя она сильно изменилась. Это была красотка Мими, до палестинской войны она работала в кабаре Яффы. Одно время я был близок с нею, осыпал ее подарками и так сорил деньгами, что однажды подарил ей великолепный зеленый «бьюик».

В сильнейшем замешательстве я хотел отказаться от клиента, но рука мужчины уже открыла дверцу машины, Мими развалилась на сиденье, а он сел слева от нее. Они не обращали на меня внимания, и я мог хорошенько ее рассмотреть. Несомненно, это была Мими. Но ее обычная изысканность и высокомерие, с которым она, бывало, смотрела на подруг, куда-то исчезли. Бедняжка была одета в дешевое платье, и мне показалось, что она сильно постарела.

«Ирония судьбы, — подумал я. — Где те дни, когда я вел собственную машину и Мими сидела рядом со мной в сиянии своей молодости и красоты? Где мои друзья, мои завистники?» Мне захотелось повернуться к ней и сказать: «Даже над тобой посмеялось время!»

И вдруг я вздрогнул, услышав ее печальный глубокий голос:

— А где же твоя машина?

Но она обращалась не ко мне.

— Я ее недавно продал, — ответил ее подвыпивший спутник, — хочу купить новую.

— Господи, это же