Никто, кроме вас. Рассказы, которые могут спасти жизнь - Андрей Звонков

Татьяна зажала коленями дергающуюся левую руку и поймала иглой толстенную вздувшуюся вену. Начала вводить раствор вальпроевой кислоты^[120]. По мере опорожнения шприца судороги успокаивались.

– Набери десять кубов магнезии, поставь ему кубитальный катетер и медленно введи. Я еще раз запрошу место.

Пока фельдшер Таня выполняла указание доктора, Нестеров снова включил коммуникатор.

Повторилась почти та же беседа, что и пятнадцать минут назад. Только на этот раз Нестеров сказал «серия припадков. Угроза развития эпилептического статуса». Диспетчер запросила данные больного.

– Таня, у нас есть его ФИО?

– Да, я записала, когда он пришел в себя. Совпадает с тем, что дал бригадир, – отозвалась Татьяна из салона, налаживая и подключая капельницу с физраствором. Нужды в этом препарате не было, его главная задача: медленно вливаясь по катетеру, не давать тому затромбироваться.

Нестеров вышел из машины, вошел в КПП и вышел. Вместе с ним почти сразу выскочил тот же охранник, что провожал к самолету. Он снова заглянул в салон. Хмыкнул.

– Вывозите одно живое тело? – охранник записал данные рабочего. – Пропуск надо забрать!

– Именно так. Запишите номер больницы. Передайте бригадиру и инженеру ТБ.

Татьяна пошарила по карманам рабочей куртки, достала пластиковую карту с номером. Охранник ее забрал.

Открылись ворота аэродрома, и машина «Скорой помощи» выехала на шоссе в сторону города.

По пути водитель спросил Нестерова:

– Док, а дышал он для чего?

Василий Васильевич чуть повернулся влево и сказал так, чтобы и Татьяна слышала:

– Если у человека в мозгу есть очаг судорожной активности, избыток кислорода его активизирует. Маячок запускает и усиливает судорожную реакцию.

Татьяна это уже знала^[121]. Встречалась с эпилепсией и на работе, и в городском транспорте. А Нестеров продолжал:

– Поэтому часто припадки случаются в транспорте. В метро или поездах.

Мужчина на носилках пришел в себя. Он достал изо рта воздуховод и передал Татьяне. Он больше не спорил и вообще ни о чем не спрашивал, а молча смотрел в потолок «Газели». Думал, видимо, как ему теперь жить.