Времени нет - Рустем Халил

Артур запустил теннисный мячик в угол комнаты, и тот, отскочив от двух стен, упал в ведро для льда.

— Туше! — прокомментировал Артур свой бросок, открыл сейф и достал непочатую бутылку коньяка. — Принесли сегодня взятку, — объяснил он, чтобы Эдем не дай Бог не подумал, что Артур хранил здесь бутылку умышленно для такого случая. — А на закуску — виноград.

Едем долго грел снифтер в ладонях.

— Я не смог защитить тебя, Олег, — наконец сказал он. — Пусть земля будет тебе пухом.

Они синхронно отпили.

Зажужжал телефон в кармане халата Артура, но тот сбросил вызов.

— Я не знаю, что ты собираешься делать дальше… Мне сложно представить… — Артур растерял слова. — Словом, какая бы помощь тебе не понадобилась…

Он долил еще коньяку и потянулся в виноград. Молчали, слушали шаги в коридоре.

— У меня был план. Конечно, это смешно. Наверное, каждый, обнаружив Митча, подготовил список дел, которыми он планирует заняться, когда болезнь перейдет в активную стадию. Иногда ты гонишь от себя саму мысль об этом списке, боясь сглазить неотвратимое. Иногда приходят озарения, и ты вынимаешь телефон — дополнить его еще одним пунктом: надо будет попробовать экстази, искупаться в ванной с молоком, пригласить в постель сразу двух куртизанок. Но пройдет немного времени, и думаешь — какой ничтожной должна быть жизнь, если закончить ее ты хочешь такими пустяками. Случаются и другие порывы: попрощаться с главной любовью своей жизни, поблагодарить учителя, который в свое время указал тебе правильный путь, застрелить негодяя в золотой башне, которого ненавидит полстраны. Но тут такая штука — а что будет на следующий день? Не закончится ли встреча с девушкой болью непрожитой любви, встреча с учителем — крахом идеала, ну а убийство негодяя — сырой камерой? Ведь только кажется, что близкое ожидание смерти дает тебе свободу, позволяет наполнить время как угодно. Всё наоборот. Оно заковывает тебя в рамки. Ведь тебе невероятно важен каждый день, каждый час. Ты не можешь позволить себе провести его на больничной койке после неудачного прыжка с парашютом или в салоне самолета — в десятичасовом перелете. Не можешь посмотреть хороший фильм — ведь он длится целых два часа. И уж точно не прочтешь ни одной из тех книг, которые ты покупал и складывал на полку, надеясь добраться до них в отпуске или на пенсии.

Еще глоток. Крепкий алкоголь для пациента, только что вынырнувшего из забвения, — то, чего бы никогда не позволил Артур-врач. Но сейчас он был другом Артуром.

— Я всегда думал, что все эти фильмы, где человек на пороге смерти решает прыгнуть с парашютом или залезть на гору, — это полный бред. Разве что море увидеть… — Артур запнулся, поняв, что замечание неуместно.

Но Эдем витал в своих мыслях.

— Когда тебя пугает мысль, что маховик жизни бесполезно крутится, ты успокаиваешь себя мантрой — мол, все впереди. Наверное, нужно услышать приговор, чтобы понять, никакого «впереди» нет. Я юрист. Мне сорок лет. Но где хоть один громкий процесс, в котором бы понадобилось мое красноречие? В каком мы сошлись бы в интеллектуальной борьбе с дьявольски хитрым прокурором, и только заключительная речь перевесила бы чашу весов на мою сторону? Нет, в жизни все по-другому. Ты можешь знать, что твой клиент, Олег Фростов, не виноват, что против него нет никаких прямых доказательств, а свидетели не стоят и картофельной шелухи, потому что каждый из них заинтересован в козле отпущения; ты можешь пригласить семерых шевченковских лауреатов писать твою заключительную речь; но тебе не разорвать эту порочную связь между обвинением и судьями, не изменить судебную систему, в которой — в эту статистику страшно поверить — ноль целых одна десятая процента оправдательных приговоров.

Алкоголь поднял Эдема на ноги.

— Если у меня не было ни одного процесса, на котором я мог бы чувствовать себя Перри Мэйсоном, может, я добился успеха в чем-то другом? — Эдем покачал головой. — У меня было тринадцать женщин, но где же дети с моими глазами, которые будут любить, мечтать и не сдаваться? Где город, который я построил? Где сад, который я вырастил? Где библиотека, носящая мое имя?

Телефон продемонстрировал чудеса бестактности, завибрировав снова. Эдем развернулся к фотографии на стене — незнакомой двухэтажной постройке с голубым фасадом, — позволяя Артуру отвлечься на звонок. Артур оказался немногословен. Телефонный разговор был коротким и завершился обещанием вполголоса: «Бегу».

— Если хочешь, побудь здесь: я скоро вернусь. Или закрой плотно дверь, если захочешь уйти. Ваш телефон в палате, в тумбочке. В принципе, я не вижу серьезных причин держать тебя в больнице, разве ты сам захочешь отдохнуть на больничной койке.

Эдем кивнул. Артур допил коньяк из бокала, бросил в рот две виноградины и остановился на пороге.

— В жизни приходится ходить по тем картам, которые есть на руках. Надо принять это, чтобы игра имела смысл, — сказал он перед тем, как скрыться за дверью.

Эдем наполнил снифтер.

— За теплые дни уборки винограда, — поднял он последний тост.

Он не знал, куда себя девать. Раньше его спасал офис, где личные проблемы легко вытеснялись рабочими. После сегодняшних событий рабочее стало личным — и офис перестал быть дарящим забвение островком. Оставаться в больнице наедине со своими мыслями было глупо. Ехать в квартиру, где от пустоты аж звенит, отвратительно. Эдем понимал, что пора стать под душ и под струями воды пересмотреть свой сценарий того, как бы он хотел прожить последние месяцы, пока болезнь, вступившая в активную стадию, не вложит его в постель — тихо отходить в вечность.

А хочет ли он вообще умереть в постели?

Эдем закрыл коробку с конфетами, перевернул рюмки и заткнул бутылку. Сначала хотел унести коньяк с собой, но потом решил: в последние месяцы жизни нужно пить не то, что есть, а то, что любишь. Эдем предпочел пьянеть от виски.

Дверца сейфа оставалась приоткрытой. Эдем вернул бутылку на место — на случай, если Артур вернется в кабинет не сам. Располагая ее между фотоаппаратом в чехле и набором покера, Эдем обнаружил в глубине сейфа треугольный сверток из больничного полотенца. Очертания были очень четкими, и Эдем не удивился, когда обнаружил