Предатель рода - Джей Кристофф

Скольких я смогу убить, прежде чем они схватят меня?

Она посмотрела на тело своего друга на камнях, нащупав его в темноте.

Буруу, пожалуйста, проснись. Пожалуйста.

Казалось, гайдзины спорил о крыльях Буруу. Двое из младших пинали покореженные конструкции у него на спине, дергали ремни, крепившие хитроумное изобретение к шестерням. Данил заговорил с Петром грохочущим баритоном, показывая рукой на арашитору. В черном небе сверкнула молния, снова усилился ливень, падая непроглядной стеной. Над океаном дождь звучал как постоянное катившееся по волнам шипение.

– Данил спрашивает, что случилось с этим. – Голос Петра звучал резко, но в единственном голубом глазу была жалость. – Калека? – Он указал на свою ногу с металлической скобой. – Калека?

– И что, если калека? – сказала она.

– С калеки не надевают. – Гайдзин покачал головой. – Нет силы. Нет награды.

Сердце у нее екнуло, и мелькнул проблеск надежды. Она кивнула Данилу.

– Он калека.

Данил стиснул зубы и выплюнул злобное ругательство. Махнув рукой младшему гайдзину, он приказал бледному черноволосому парню выйти вперед. Тот был широкоплеч, с челюстью размером с кирпичный дом, заросшей черной щетиной, и глазами из голубого стекла. Он вытащил из-за пояса длинный топор с двойным клинком.

– Что вы делаете?

Глаза Юкико расширились от недоверия. Пётр потащил ее в сторону.

– Нет! Зачем вам его убивать? Прекратите! Прекратите! Стоп!

БУРУУ, ПРОСНИСЬ!

– Как жаль, – сказал Данил, наблюдая, как солдат поднимает клинок над головой.

– НЕТ! НЕТ!

Юкико потянулась к Петру и обрушилась на его разум всем своим телом. Круглоглазый выпустил ее из рук, упал на землю, потеряв сознание и онемев, из носа и ушей хлынула кровь. Повернувшись к палачу с топором, она вцепилась в его разум двумя руками и изо всех сил сжала и начала рвать, как волк рвет кусок мяса. Гайдзин издал странный сдавленный звук и пошатнулся, словно его ударили. Он выронил топор и схватился за виски. Она закричала, оскалив зубы, когда почувствовала, как поднимается внутри нее мощь – жаром падающей звезды, ревом тысячи ураганов. Гайдзин рухнул на камень, и у него тоже хлынула кровь из ушей, носа и глаз.

Она налетела на третьего, врезавшись ему в череп вместе со всем, что было внутри нее. Голова у него закружилась, будто она сломала ему шею. Данил с ревом схватил ее за волосы и оттащил назад. Юкико кричала, ругалась, пинала и плевалась, царапалась, кусалась и лупила кулаками – рот разинут, глаза закатились. Ее охватило безумие, а ярость была такой, что душила и сметала всё на своем пути, оставляя за собой пустоту. Юкико превратилась в пылающее орущее существо. Она дергалась в руках Данила, вырывалась из его хватки, оставляя пучки волос у него в кулаке, и тянулась, чтобы раздавить его разум, как яичную скорлупу.

Он нанес ей удар в челюсть, и она отлетела в сторону, а боль в основании черепа разгорелась с новой силой. А затем с почти небрежной жестокостью он размахнулся и двинул ее кулаком в живот.

Больно.

Ужасно. Мокро. Будто взрыв.

БОЛЬНО.

Где-то в глубине ее разума раздался крик – голос, похожий на ее. Яркая вспышка в ее голове – и весь мир на мгновение замер.

Она чувствовала это. Всё это. Вокруг собрались мужчины, каждый представлял собой спутанную нить толщиной в тысячу узлов – сложно было даже просто смотреть. У ее ног лежал Буруу, форму которого она знала не хуже собственной; едва слышный импульс всё еще пытался пробиться сквозь сознание, мерцая оттенками украденной молнии. Оболочка Скраая – лишь тень тепла, сохраняющегося в костях, а всё, чем он был, уже ускользнуло в эфир. Драконы в рычащем океане вокруг, покачивающиеся вместе с течением, холодные, как темные морские глубины. Высоко наверху, в облаке запаха крови, кружит самка, осознавая, что она так и не помогла своим собратьям по роду. Это чувство ярко горело в ее разуме, и его омрачал гнев, рожденный глубокой скорбью, – ей приносили боль собственные воспоминания.

Воспоминания о том, что она потеряла.

О том, что у нее отняли.

А в животе Юкико – там, куда врезался кулак – была только боль.

Она упала на колени, задыхаясь, крики в ушах становились всё громче, она слушала пульс мира и понимала: что-то идет не так, абсолютно неправильно.

Что со мной происходит?

Данил толкнул ее сапогом в грудь. Она упала навзничь, свернулась клубочком, приняв позу крохотного зародыша, укрывшегося от ревущего шторма. Кровь текла из ушей, из носа, заливала алым глаза. Юкико потянулась связанными руками к Буруу, ощупывая блестящее черное стекло, чтобы найти его когти, кончиками пальцев. Данил достал Йофун из-за пояса, меч серебристо блеснул и лязгнул булатной сталью, на которой сверкали морские брызги. По лезвию стекали дождевые капли.

Нет, нельзя, чтобы все так закончилось.

Гайдзин поднял клинок над головой и нацелился ей на горло.

Буруу, я люблю тебя.

Меч начал падать.

Буруу…

И тут с неба налетела белая фигура.

С криком ярости, грохотом грома и треском молний – словно буря вырвалась на волю.

Данил посмотрел вверх, и у него отвисла челюсть. А потом его просто не стало. Светлое пятно, удар, звук раскалывающихся костей. Катана закружилась в воздухе – круг, еще один – и громко зазвенела, когда упала и ударилась о камень рядом с головой Юкико.

Сверху неслись рвущие звуки.

Лил красный дождь.

Гайдзины ругались, уставившись в небо и выхватывая из-за поясов оружие, мечи и молниемёты. Она упала на них, как тень. Налетела сзади, молча, под рев шторма. Раздался мокрый хруст, крики боли, у одного отвалились ноги, второй окровавленной рукой держался за обрубок шеи, пока его тело падало назад и распластывалось на камнях. Но вдруг белоснежного меха коснулись сверкающие стрелы, и самка закричала от боли, взметнувшись в воздух. Пространство между ней и добычей стало бело-голубым от ярких дуг, вылетающих из пасти молниемётов.

Но маленькие обезьяньи дети со своими глупыми игрушками не знали, кто она такая. Она была дочерью грома, рожденной в Краю вечных бурь, и она купалась в сиянии сине-белых молний с тех пор, как впервые встала на крыло. В воздухе, без заземляющей почвы под лапами, поток, льющийся из их безделушек, казался ей охлаждающим душем, он восхитительно покалывал перья, окрашенные в кроваво-красный цвет. Когда она спикировала, люди закричали и попытались укрыться в своей кривобокой металлической стрекозе. И в ярости, опьяненная их кровью, она села на эту тонкую жестяную банку, вскрыла ее клювом, как спелый фрукт, и стала рвать их, орущих от страха и боли, на куски, одного за другим.

Но одного она упустила.