Начерно - Е.Л. Зенгрим

– Решпублика ничего не боитша, – лающе смеется некто Гроттед. – Ни науки, ни экшпериментов – ничего!

– Замечательно. – Профессор перекладывает шкатулку-переводчик из одной лапы в другую. – Господин Гроттед, вы играете в карты?

– Карты придумали роялишты и их прихлебатели. Мы играем в кошти.

– Могу выдвинуть предположение, что у вас найдется при себе пара костей? – Выждав мгновение, Ордгольд удовлетворенно кивает. – Превосходно. Сейчас я попрошу господина Гроттеда выбрать любое значение на кубиках и, держа на ладони, показать моей коллеге.

– А что потом? Она рашплачетша? – Из республиканской ложи рвется довольный гогот.

– Она назовет числа на обеих костях, очевидно. – Профессор оттопыривает нижнюю губу, обнажив резцы, сточенные, как два желтых зубила.

– Вждор! – сипит Гроттед. – Ни один шмертный не ражглядит чишла так далеко.

– Считаю необходимым уточнить, что расстояние отсюда до республиканской ложи, – Ордгольд пережимает на пенсне какие-то неразличимые рычажки, и темные линзы выдвигаются вперед с жучиным пощелкиванием, – приблизительно девяносто семь локтей. Без сомнения, феноменальная дистанция для глаза любой человекоподобной расы. Тем не менее если у госпожи Смоларж не выйдет, – линзы въезжают обратно в оправу пенсне, – я сниму с себя полномочия главы Второго собрания Глёдхенстага. Со всеми вытекающими последствиями.

По трибунам бежит кипучий говор: люди ропщут, порой разражаясь удивленной бранью или женским вскриком; с задержкой поверх голов разносится беспокойное свинушье хрюканье. В цех-ложе после продолжительного молчания тоже оживляются мастера.

– Старик не понимает, с кем играет, етить, – вполголоса лязгает Билхарт, промокнув шею батистовым платочком. – Чтоб я сдох, это ведь Ханс Гроттед, генерал-комиссар Республики! Да он, етить, еще в революцию равнял с золой деревни лишь за то, что те стояли на пути его роты…

– Слава Дриду, мы не какая-то там деревня. – Ярмила хрустит костяшками пальцев.

– Но и идти на такой риск, если угодно, – мелодично вставляет Касмер Колос, – довольно опрометчиво. При всем моем уважении к господину Ордгольду.

– Мальчишки вырастають, а потехи у них сё те же… – ворчит из угла Шпеневьега.

Зеэв набивает трубку дымлистом, нахмурив кустистые брови.

«Да будет резня-я-я!» – вне себя от радости вопит куртка.

Из республиканской ложи льется заговорщическое шипение на пару с грубыми смешками. Наконец, когда замешательство схлынивает, сбоку вновь сипит шепеляво:

– Выгоднее шделки не видел, кум Ордгольд, – заявляет Гроттед, и я слышу задорный стук игральных костяшек. – Итак, школько точек на коштях? Только аккуратнее, кума Шмоларж! Не шломайте швой единштвенный глаж.

Республиканская ложа бурлит от гогота. Слышится победный звон бокалов.

А Агнешка закусывает губу и вся столбенеет, походя теперь на обгорелую статуэтку. Крутанувшись волчком в ее глазнице, психопротез тоже оцепенел. Светящийся голубым зрачок слабо мигает, но упрямо глядит в ту сторону, откуда раздавалось противное сипение комитетчика.

– На левой кости четыре точки. – Агнешка вся поджимается. Голос ее дрожит от волнения. – А на правой кости… Признаться, мне неудобно это говорить, но…

– Что она мямлит, а? – издевательски сипит генерал-комиссар Республики. – Наживайте чишло, кума, или кум Ордгольд лишитша крешла!

– …но там нет точек, – нервически сжав складки плаща, продолжает Агнешка. – Господин Гроттед, верно, ошибся. Потому как на ладони у него кусковой сахар, эм… кубической формы.

По зрительному залу проходит рябь. Я и сам борюсь с желанием перекинуться через парапет, чтобы проверить своими глазами.

– Это так, господин Гроттед? – шевелит вибриссами Ордгольд.

– Шайже! – гаркает комитетчик досадливо. – Лактан швидетель, ваша вжяла. Но не обольщайтеш-ш, кум Орд…

Последние слова респа тонут в оглушительных аплодисментах. Трибуны свистят, топают ногами, а хлопки из нестройной бури со временем обретают ритм.

– Бех-ра! – скандирует толпа, отбивая слоги ладонями и башмаками. – Бех-ра! Бех-ра!

– Бехра, – поддерживает Касмер Колос, прихлопнув в такт по парализованным бедрам.

– Бехра, етить, – повторяет Билли таким поникшим голосом, словно поставил в собачьих бегах не на того кобеля.

– Бехра-а-а! – в боевом кличе заходится Ярмила, потрясая кулаком.

Разинув пасть в диковатом, но жутко довольном оскале, профессор Ордгольд кратко кивает героине Смоларж. Та, просияв, возвращается на свое место, и ее облысевший затылок скрывается за оградой «вороньего гнезда».

Под непрекращающиеся рукоплескания я ощущаю себя не в своей тарелке. Вроде и надо бы крикнуть «Бехра», повинуясь общему порыву, но патриотизм не входит в список моих качеств. Тем более что родина моя – никакая не Бехровия и даже не Глушота. А дорога, усеянная гнилыми трупами и свежими разочарованиями.

Профессор Ордгольд, явно удовлетворенный произведенным эффектом, поднимает когтистую лапу над головой. Всеобщее ликование быстро стихает, рассыпавшись на множество кучек. И в воцарившейся тишине, ставшей за последние несколько минут чем-то непривычным, опять правит бал только один звук – его искусственного голоса.

– Комментарии излишни, – скромно заявляет гремлин. – От всего сердца благодарю госпожу Смоларж за демонстрацию, а наших западных гостей – за участие. – с верхних рядов Фест-Арены разносится глумливое фуканье, и профессор вновь поднимает лапу, призывая к молчанию. – Однако, ввиду расписания праздника, мы обязаны прерваться на короткую паузу. После нее я продолжу представлять последние изобретения светлейших умов города, а наши соседи с Запада и Востока украсят фестиваль колоритом своих стран… Но напоследок хочу напомнить истину, которой мы следуем из года в год. – Сжав медальон с Глёдхенстагом в когтях, гремлин обводит мордой зрительный зал. Блики прожекторов играют на оправе его пенсне. – Будущее не за горами, господа и господарыни. Будущее внутри гор!

От бесконечных оваций я начинаю уставать. Мои натренированные руки, загрубевшие от мозолей еще в Глушоте, с непривычки ноют о скором перерыве. Похоже, Пра прислушивается хотя бы к их молитвам: прожекторы гаснут, и масел-фонари лениво загораются тут и там. Весь зрительный зал приходит в сонное движение. А профессор Ордгольд, обернувшись к нам спиной, о чем-то увлеченно толкует с кучкой гремлинов, невесть откуда взявшихся на его вышке.

Стоит ему отлипнуть от пюпитра, я подмечаю странное: профессор возвышается над другими кротолюдами на несколько голов, хотя руки его вполне обычной, по гремлиновым меркам, длины…

– А добрый дедушка Ордгольд настоящий гигант, – усмехаюсь я, наклонившись к кагану. – Прямо как ты, дружище, только среди гремлинов.

– Поспешное суждение, – бубнит Зеэв, сунув курительную трубку в уголок рта. – Смотри внимательнее, профессор не стоит на ногах.

Я привстаю на бесовски неудобном кресле, но из-за ограды «вороньего гнезда» не разглядеть, что у старика ниже пояса… Впрочем, движения его и правда слегка неестественны, что ли. При каждом шаге его тело сотрясается, а белоснежная борода ходит маятником, словно не он сам ступает по земле, а что-то тяжелое несет его на себе. Или ворочает его конечностями.

– Уж извини старину Бруга, но видеть сквозь стены не умею, – морщусь я, вновь приземлившись в ненавистное кресло. – Или, по-твоему, я уже разжился этим волшебным