Хроноагент - Александр Калачев

Через день мы уже начинаем отрабатывать со 130-м полком строй “бутерброда”. “МиГи” ходят за нами с превышением в 2000 метров и отставая на километр-полтора. 128-й полк “ЛаГГов”, имитируя “противника”, попадает между нами, словно между молотом и наковальней. Эффект убийственный!

Я хожу в героях. Еще бы, за три недели я предложил две тактические новинки, и обе оказались эффективными. Уже все три полка отрабатывают бои на вертикалях. В полк прилетает комдив и вызывает меня.

— Пойдешь, Злобин, в штаб дивизии?

— Товарищ полковник, я — летчик с боевым опытом. Считаю, что мое место в строю.

— Верно считаешь. Потому и не приказываю, а просто предлагаю. Оставайся в строю. Но учти: я на тебя глаз положил и зуб наточил. Пойдешь на повышение. Со звеном справишься?

— Я звеном уже командовал. Справлюсь.

— А с эскадрильей?

— Должен справиться.

— А с полком?

— Малость опыта набраться и…

— Ну а с дивизией? — хитро прищуривается Строев.

— Нет, товарищ полковник, не смогу. Шпал не хватает, — показываю я на свои петлицы.

Окружающие хохочут.

— Лосев! — говорит комдив. — Вот этого старлея никогда не представляй к капитану. Он, как только первую шпалу получит, сразу меня с тобой подсиживать начнет.

Сергей где-то раздобыл гитару и теперь каждый вечер заставляет меня “давать концерты”. Сначала моими слушателями и ценителями были летчики и техники нашей эскадрильи, потом на огонек начинает собираться чуть ли не вечь полполка. Частенько приходит и Лосев.

Он, оказывается, тоже хорошо играет на гитаре и поет красивым высоким голосом. Очень быстро он осваивает мой репертуар, и теперь редкий вечер проходит без нашего дуэта.

Утром 13 июня меня вызывает майор Жучков. В штабе я застаю своего комэска и командира звена первой эскадрильи — старшего лейтенанта Степанова. Жучков выдает нам командировочные предписания.

— Через час на наш подмосковный аэродром идет “Ли-2”. Мотайте туда, примите наши “Яки” и гоните их сюда.

“Яки” мы застаем уже заправленными, подготовленными к перелету. Получаем полетные задания. Нам предлагают пообедать, но мы отказываемся.

— Дома обед стынет, — шутит Волков.

Запускаем моторы. Мне кажется, что мотор моего “Яка” эвучит как-то не так, с надрывом. Прибавляю оборотов. Так и есть. Глянув на датчик температуры, поспешно глушу мотор.

— В чем дело, старлей? — вскакивает ко мне на плоскость командир БАО.

Я молча показываю на датчик температуры. Капитан свистит от удивления.

— Как же так? Час назад пробовали, все было в норме.

По его команде техники поспешно “раздевают” мой “Як”. Два цилиндра буквально раскаленные. Их охлаждают и снимают головки. Мы не верим своим глазам. Некогда зеркальные стенки цилиндров нещадно изодраны, а поршни ощетинились мелкой стружкой. Откуда она взялась? Еще через полчаса техники ставят диагноз: диверсия на заводе.

— Ну, старлей, в сорочке ты родился. А если бы в воздухе?

— Лучше без если. Что делать-то будем?

Капитан убегает. Быстро вернувшись, говорит, что новый мотор придет только к концу дня 17-го. Ночью его поставят и опробуют, а утром 18-го можно будет лететь. Мы связываемся со своим полком и попадаем прямо на Лосева.

— Волков и Степанов, гоните машины сюда. Злобину продлеваю командировку до 18-го. Нечего ему взад-вперед мотаться.

Ребята улетают, а я иду к коменданту.

— Товарищ майор, разрешите отлучиться в Москву. Здесь мне до 18-го все равно делать нечего.

Майор удивительно легко соглашается. Видимо, ему не хочется возиться со мной: устраивать с жильем, ставить на довольствие. Он сразу выписывает мне увольнительную до 18 июня.

— Смотри не перегуляй, а то под трибунал попадешь.

— Как можно!

Выхожу из комендатуры и бегом к станции. Через два часа я уже иду быстрым шагом по проселочной дороге к Ольгиной даче. Она говорила, что до 19-го будет жить там. Представляю, как она сейчас обрадуется!

Странно, на даче никого нет. Она закрыта. Присаживаюсь на веранде и задумываюсь, как мне поступить? Ехать в Москву? В этот момент замечаю, что на веранде стоят Ольгины белые босоножки. Хм! Она из Москвы приехала в них, Не могла же она в город уехать босиком. Может быть, купается? Тогда почему дача заперта? В голову начинают лезть всякие неприятные мысли.

— Поздно мы с тобой поняли, что вдвоем вдвойне веселей… — доносится справа знакомый голос.

— Даже проплывать по небу, а не то что жить на земле! — громко продолжаю я припев.

— Ой! — Из-за кустов на тропинку выходит Ольга. — Андрюша!

Она стоит передо мной босиком, несколько растерянная. В руках у нее авоська с хлебом и бидон. Бидон она ставит на тропинку, авоську роняет на траву и бежит ко мне. На глазах у нее слезы. Ольга обнимает меня за шею, целует и прижимается мокрыми глазами к моей щеке.

— Я знала, я верила, что придешь! Ты не мог не прийти. Ведь я так ждала тебя, мне так много надо тебе сказать…

Она замолкает и смотрит на меня виновато.

— А сказать-то и нечего. Все слова из головы вылетели. Как тебе удалось вырваться?

Я коротко объясняю. Она, словно не веря, закрывает глаза и качает головой. На губах — счастливая улыбка.

— Целых четыре дня. Это судьба!

Целую ее, забираю хлеб и бидон с молоком. Ольга проводит меня на дачу.

— Ты, наверное, голодный?

— С семи утра ничего не ел, — сознаюсь я.

— Сейчас я тебя обедом накормлю, потом искупаемся, а потом…

Она подходит к буфету и достает бутылку сухого вина.

— Потом отметим нашу фатальную встречу.

— Почему фатальную?

— Потом объясню. Пойдем обедать.

Ольга оказалась более радушной хозяйкой, нежели искусным кулинаром. Впрочем, я не стал придавать этому особого значения. Наскоро поглощаю то, чем она меня угостила. Пока пью молоко, Ольга уходит переодеться и через пять минут возвращается в своем зеленом купальнике. Оставляю свою форму на причале, и мы на лодке плывем к островку.

Там мы самозабвенно купаемся, ныряем, гоняемся друг за другом в прозрачной до синевы воде. Москва еще не успела отравить все Подмосковье промышленными отходами. Погони заканчиваются долгими объятиями, поцелуями и ласками, потом кто-то из нас вырывается, и все начинается сначала.

Со стороны это выглядит, наверное, не только смешно, но и глупо. Взрослые дядя и тетя гоняются в воде друг за другом, брызгаются, хохочут, кричат и взвизгивают. И никак не могут остановиться. В другой раз я бы и сам при виде этой сцены пожал плечами. Но стороннему наблюдателю никогда не понять поведения влюбленных, не постичь их логику. Впрочем, какая логика может быть у любви? Она сама по себе не логична. Если бы люди в любви руководствовались логикой, род человеческий давно бы уже пресекся. Наше сумасбродное плескание прекращают сумерки.